Фердинанд Мюллер

Опубликовано 20 апреля 2016 года

4433 0

Мюллер Фердинанд, 10.04.1923 г.р., г. Грисборн, район Зарлуй, Германия

До призыва в RAD в августе 1941 г. я был кандидатом на должность регирунгсинспектора в отдел по вопросам труда в Зарлуи.

В августе 1941 г. я был мобилизован в RAD и служил там 8 месяцев вплоть до марта 1942 г. После увольнения из RAD я был, как 19-летний военнообязанный юноша, 15.03.1942 зачислен в Вермахт. Я проходил обучение в качестве связиста в 20-м полку связи люфтгау («военно-воздушного округа» - прим. переводчика) Бельгия – Северная Франция в Беферло (Леополдсбюрг, Бельгия). Там меня обучали как связиста службы воздушного оповещения. После я остался в роте инструктором-помощником.

В ноябре 1942 г. наш полк перебазировали в Гросборн-Линде, чтобы включить его в качестве новой части в полевую дивизию Люфтваффе, которую предполагалось задействовать на Восточном фронте (Россия).

1950 г.


Начало войны с Россией 22 июня 1941 г. я встретил дома, будучи гражданским лицом. 21 июня у нас в селении был танцевальный вечер в честь призывников 1923 г.р., который мы объявили прощальной вечеринкой в честь нас, получив на это необходимое разрешение. Когда я пришел домой с этих танцев утром 22 июня в начале четвертого, меня прельстила перспектива, несмотря на запрет, попробовать разок поймать частоту Лондонского Радио, которое всегда в это время транслировало новости на немецком языке. Из репродуктора раздались протяжный фрагмент мелодии из песни «Kameraden die Rot Front» и чуть погодя голос диктора: «Через несколько минут последует специальное сообщение». Замерев, я ждал и внимательно слушал, пока не последовало это известие: «Немецкие войска сегодня утром в 3 часа 15 минут на широком фронте начали операцию против большевистской России» и т.д. Я был в шоке, т.к. мы ведь незадолго до начала войны с Россией заключили с ней пакт о ненападении. Я знал, что мой брат Альфонс служил в пехоте в Восточной Пруссии, чьи части сейчас вступили в Литву. Я разбудил родителей, которые потом точно также как и остальные жители селения были в изумлении и сильно обеспокоены дальнейшим развитием событий.

Как военнообязанный солдат я служил в следующих войсковых частях:

  • Апрель 1942 – декабрь 1942 г. Связист в 20-м полку связи люфтгау Бельгия – Северная Франция.

  • Декабрь 1942 – 18 января 1943 г. – военный лагерь связистов в Гросборн-Линде.

  • 19 января 1943 г. – эшелон с пополнением для 10-й авиаполевой дивизии в районе Ораниенбаумского «котла».

  • 25 января 1943 г. по ноябрь 1943 г. – связист и писарь при штабе 19-го егерского полка (Люфтваффе) в Копорье (В полевых дивизиях Люфтваффе (авиаполевых) пехотные полки по какой то причине классифицировались как егерские, с уточнением (L) – люфтваффе - прим. переводчика). 

  • Ноябрь 1943 г. – 1 января 1944 г. – связист и писарь при штабе 19-го егерского полка (Люфтваффе) в Гостилицы (ефрейтор).

  • 14 января 1944 до конца месяца – отступление через Ямбург до Нарвы.

  • Февраль 1944 г. – при расформировании 10-й авиаполевой дивизии и включении ее подразделений в состав 170-й пехотной дивизии, я попал на службу в 401-й гренадерский полк в качестве связиста при штабе.

  • Март 1944 г. – июль 1944 г. – связист в 401-м гренадерском полку под Нарвой и в районе севернее Чудско-Псковского озера.

  • Июль 1944 г. – август 1944 г. – связист. Арьергардные бои на серединном участке при отступлении до Сувалок.

  • Сентябрь 1944 г. – связист. Арьергардные бои на маршруте Сувалки – Филипов – граница Восточной Пруссии.

  • Январь 1945 г. – апрель 1945 г. – связист. Бои в Восточной Пруссии (бои под Хайлигенбайль (ныне Мамоново, Калиниградская область - прим. переводчика)).

  • 28 марта – переправа из Бальги (замок в Восточной Пруссии – прим. переводчика) на косу (Куршскую – прим. переводчика).

  • 15 апреля – начало участия в боях под Пиллау.

  • 20 апреля – ранение под Пиллау.

  • 23 апреля – переправа с косы в Кальберг (ныне Крыница-Морска, Польша – прим. переводчика).

  • 25 апреля – на корабле до г. Хела (польск. Хель) и далее до Копенгагена (27.04.)., лазарет в Силькеборге (Дания).

  • Начало мая 1945 г. – в Шлезвиг-Гольштейн.

  • 28 июля 1945 г. – увольнение (формально расформирование Вермахта закончилось лишь 20 августа 1945 г. – прим. переводчика) .

  • 1 августа 1945 г. – возвращение домой.

Следует упомянуть, что в конце 1944 г. я был повышен в звании до обер-ефрейтора. В этом звании я и был уволен со службы.

На протяжении всего моего участия в войне я всегда был связистом и в этом качестве меня переводили в подчиненный соответствующему полку батальон или же придавали другому подразделению (пехотный батальон, иногда батальон СС «Норге»).

Моим первым большим боем была русская атака 14 января 1944 г. в районе Ораниенбаумского «котла», которую я пережил, будучи связистом в Гостилицах. Связисты при штабе полка редко оказывались вовлеченными в бои. По-другому обстояли дела, когда полкового связиста прикомандировывали к подчиненному батальону, что примерно и предполагала половина моей служебной деятельности как связиста. Кроме того, там представители этого рода войск редко сражались с оружием в руках.

Когда фронт находился в статичном положении (на одной позиции, которая удерживалась долгое время), я был очень сильно занят, выполняя поручения полкового командования, как связист и писарь, так, что нужно было полностью быть сконцентрированным на своей работе и едва получалось задумываться о смысле и значении своего солдатского бытия. Я хорошо помню, что я все время был полностью собран и напряжен, а в бою полностью осознавал опасность. В такие моменты я не чувствовал страха, но, как воспитанный верующим, полагался на Бога. Были случаи, особенно в тяжелых боях на Нарвском плацдарме и позже в Хайлигенбайльском «котле», в которых мое выживание или возвращение назад целым и невредимым выглядели почти как чудо. У моих товарищей, а также начальства, я пользовался репутацией «неуязвимого», т.к. пережил практически всех своих однополчан-связистов.

Когда нужно было тащить ранцевую радиостанцию (ультракоротковолновую) и ящик аккумуляторной батареи, всегда были необходимы 2 человека в качестве отделения радиосвязи. Потери среди связистов были также большими, в особенности в боях в Хайлигенбайльском «мешке», и прежде всего пропавшими без вести.

Неоднократно связисты, которые сидели в своих дырах, подвалах или прочих укрытиях с наушниками на голове, не могли уследить за текущим развитием обстановки и погибали. Часто они могли оставить свои позиции, спасаясь от врага последними. Таким образов, вполне объяснимо, что в дни тяжелых боев в феврале–марте 1944 г. на Хайлигенбайльском плацдарме я потерял около 10 товарищей. То, что нужно тщательно следить за обстановкой я, сам связист, усвоил из инстинкта самосохранения и наказывал это своим сослуживцам. Я говорил им: «Я радирую, а ты должен за всем внимательно следить, и как только ты видишь первую пятку, вторая должна быть нашей, в противном случае назад мы не вернемся» (Т.е. один человек работает с рацией, а другой следит за обстановкой вокруг - прим. переводчика).

Отчасти ожесточенные и бесчеловечные бои последних дней были не следствием воли насмерть стоять за «фюрера, народ и родину», а инстинкта самосохранения.

До последних недель боев в Восточной Пруссии русский солдат был врагом и противником, которого я в противовес рисуемому свыше идеологическому образу врага всегда считал «человеком и твореньем божьим». Я всегда хорошо относился к тому, чем занимался русский вспомогательный персонал в нашем подразделении. Мне запомнился один случай. При отступлении от Ораниенбаумского «котла» я подобрал маленькую, выглядевшую очень старой, икону около алтаря в одном из горящих домов в Дятлицах и положил ее к себе в планшет. День спустя меня начали терзать угрызения совести из-за этого «святотатства». Поэтому я отыскал русский дом, где в свою очередь нашелся уголок с алтариком, и разместил там эту икону. Мысль о том, что обитатели этого дома, возможно, будут удивлены этой находке и могли бы посчитать это чудом, позволила мне смириться с моим святотатством и сделала меня довольным и счастливым.

В последние дни в Восточной Пруссии образ врага в моей голове стал сильно мутным ввиду увиденных зверств над мирным населением, которое обогнали русские. Я был при 401-м полку 170-й пехотной дивизии, которая совместно с другими дивизиями должна была прорвать русский клин, который распространился до Эльбинга. Мы прибыли в местечко, где мирное население обогнали русские войска. Изнасилованные женщины и девушки, убитые мужчины и дети повергли меня в шок. Будучи молодым человеком, я еще не видел ничего настолько ужасного и не мог поверить, что это возможно. Впервые я воспринял пропаганду со стороны властьимущих Рейха, к которым я до этого был мало расположен, как правду и отсутствие преувеличения. Я испытал на себе, как перед лицом подобных деяний может появляться чувство ненависти. Лишь постепенно я начал понимать, что причиной могли быть не «зверские действия недочеловеков», как постоянно трубила наша пропаганда, а те, которые совершили мы на территории России, и ненависть у русских возникла лишь после того, как мы спровоцировали ее.

Несмотря на все пережитое, мое восприятие бывшего врага осталось прежним. Я смотрю на окружающих меня людей как на творения Бога, которые меня ценят и уважают. И мне всегда очень приятно знакомиться с молодыми людьми из числа русских и помогать им.

Интервью, перевод и лит. обработка: Е. Смирнов

Читайте так же

Waldemar von Gazen

Командир сказал мне, что город должен быть примерно в этом направлении, и выдал мне хорошую карту. С той высоты внизу я увидел город. Он выглядел так, как будто там вообще никаких войск не было. Я взял пару человек — и послал их вперёд. Они вернулись — и сказали, что там действительно никого нет. Тогда мы спустились вниз, пошли от дома к дому — и захватили в плен ещё уйму народу.

Walter Heinlein

Снова и снова позиции моих самоходок попадали под обстрел корабельной и обычной артиллерии. Один раз я шел к себе на позиции, чтобы успокоить моих людей, но попал под такой град снарядов, которого я еще никогда в жизни не видел. На тысячу выстрелов противника мы отвечали в лучшем случае десятью выстрелами. У моих орудий были и солдаты старших возрастов, отцы семейств. На позиции некоторые из них старались держаться как можно ближе ко мне, в их глазах стояли слезы. Он считали, что когда они находятся рядом со мной, с ними ничего случиться не может! Уже в России, прежде всего после баснословного выстрела в мою грудь, у меня была слава человека, которого невозможно убить. Конечно, мне тоже было страшно, но я хотел быть примером и не мог этого показывать.

Hugo Broch

Вспоминается ещё один плохой полёт, и это тоже был полет для проверки технического состояния машины, на 6000 или 7000 метрах. У меня был триммер [небольшая отклоняющаяся поверхность в хвостовой части руля или элерона летательного аппарата. Служит для уменьшения усилий в системе управления аппарата], как на всех самолетах. Я его проверил, повернул, а поставить назад не смог, электромотор не работал. И я сорвался в штопор. На высоте между 1000 и 1500 метрами, как мне потом рассказали пехотинцы, я вышел из штопора, поднялся до 1500 метров и выпрыгнул из машины на парашюте. На земле, когда я уже собрал парашют и его замаскировал, пришли наши солдаты брать меня в плен. Я сказал: "Я немец!" А они сказали: "Все говорят, что они немцы, и из Кельна". Тогда я сказал, что я из Леверкузена, это не Кельн, его никто не знает.

Gätzschmann Kurt

Танки гусеницами примерзали к земле, моторы приходилось заводить каждый час, чтобы не замерзло масло. Если останавливались в домах, то снимали аккумуляторы и брали их в дом, чтобы они не замерзли. Но в домах остановиться не всегда получалось, очень часто мы ночевали в лесу. Бывало, что рыли траншею, выстилали ее соломой или листьями, сверху наезжали танком и потом туда залезали спать, но часто мы просто спали в танке, сидя на своих сиденьях. Если ты дотрагивался рукой без перчатки до танка, то кожа оставалась на броне. В период распутицы проезжими можно было назвать только несколько главных дорог. Практически прекратился подвоз снабжения – нет ни горючего, ни боеприпасов.

Kuhne Gunter

Что вас в России больше всего поразило?
Веселость и сердечность простых людей. В Германии были русские  пленные, им определенно было хуже, чем нам. Гораздо лучше быть немцем в  русском плену, чем русским в немецком.

Buentgens Ernst

И вот,  наконец, мы в месте, на солдатском жаргоне называвшемся «шланг» (русское  название –  «Рамушевский коридор»). Всего пятнадцать километров длиной,  в некоторых местах шириной лишь до двух километров, «шланг» был  единственным наземным путем к окруженным под Демянском войскам. Его надо  было удержать во чтобы то не стало. Здесь война началась для меня  по-настоящему.

comments powered by Disqus