Schillinger Rupert

Опубликовано 21 декабря 2012 года

23175 0

Я родился в 1922-м году под Мюнхеном. Мой отец был сапожник. Это профессия с течением времени перестала приносить доход, потому что появились большие обувные предприятия, которые ремонтировали обувь даже дешевле, чем это делал мой отец и он остался без работы. Жили очень бедно. Нас было трое детей, квартира было очень маленькой. Родители в кредит построили дом, но банк потребовал выплатить всю сумму единовременно, и мой отец ходил по родственникам и знакомым и умолять дать ему в долг, чтобы мы смогли отдать долги. Я до сих удивлен, что это получилось. После окончания народной школы меня отправили учиться в гимназию-интернат у францисканцев, потому что плата за обучение у них гимназии была ниже. Кроме того мать хотела, чтобы один из ее сыновей стал священником.  Когда президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером, меня это внутренне возбудило, я был очень счастлив. Гитлер обещал снова сделать действительными старые деньги, которые пропали, когда в Германии была инфляция. Мой дедушка имел много старых денег, если бы они вернулись, мы стали бы богатыми. Надо сказать, что Гитлер положительно повлиял на ситуацию в Германии. Появилась работа. Стало меньше бедных людей. Тех, кто тогда симпатизировал Гитлеру и вступал в партию, можно понять. Мой отец тоже вступил в партию, но не был руководящим членом партии, он был попутчиком, как и многие тогда.

В 1940-м году меня призвали в Трудовое агентство. В нем все  молодые люди и девушки проходили полугодовую службу, но я отслужил только три месяца. В Трудовом агентстве было не плохо, пока я не сказал, что собираюсь стать священником. Дело в том, что партия отрицательно относилась к церкви и многие молодые люди поддерживали эту политику.  Я не собирался скрывать, что готовлюсь в священники и когда этот вопрос официально мне был задан, я ответил на него положительно, что очень удивило моего командира взвода. Ко мне не стали относиться хуже, потому что я был очень хорошим спортсменом и командир взвода меня рассматривал как одного из четырех лучших во взводе. Но был там один товарище, который начал рассказывать плохие шутки про церковь, папу, епископов и священников. Я ему сказал на хорошем баварском, что если он не заткнется, то он от меня получит. Он не остановился и я его действительно ударил. Он был крепким, бывшим мясником, и не мог просто так это оставить. Началась настоящая драка. Факт драки дошел до командира отделения, настоящего берлинца. Он на нас наорал. Главным вопросом был: «Кто первым начал?» Потому что виноватым всегда был тот, кто первый начал, наказывали его, а не того, кто себя защищал. Я сказал, что первым начал я. Командир отделения очень удивился, потому что он знал, что я хочу стать священником. Я должен был пойти к командиру взвода, потом к начальнику лагеря и рассказывать, почему я это сделал. Я не почувствовал какого-то непонимания с их стороны, а мой командир отделения меня поддержал, сказав, что ему нравится, как я отстаиваю свои убеждения. В итоге меня даже не наказали. В 1941-м году меня призвали в армию, в горные егеря. Подготовку проходили в Обераммергау. Нас обучали только вещам, которые имели значение в бою, разумеется строевой подготовке, но регулярной горной подготовки у нас не было. Например, зимой нам просто выдавали лыжи, и мы должны были на них кататься, не смотря на то умели мы или нет. Я кататься на лыжах научился только после войны. В армии у меня никогда не было проблем из-за моего выбора профессии, более того мой выбор  даже во многом уважали. Надо сказать, что у горных егерей было очень сильное чувство товарищества, спаянное горами. Когда мы шли в гору, наш командир точно также нес свой рюкзак, и точно также потел, как и все остальные, простые солдаты. Это очень существенно влияло на дух товарищества.

В качестве солдата 4-й горно-стрелковой дивизии, после трех месяцев обучения, я попал в Россию.

Насколько неожиданной была война с Россией?

Настроение у населения было очень различным. Мы чувствовали, что дело идет к войне, но особого воодушевления по этому поводу не испытывали. Многие пережили Первую мировую и понимали, что такое война. Врага, конечно, пропаганда представляла так, чтобы пробудить энтузиазм у населения. У Гитлера была неограниченная власть! Удивительно, что народ все это допустил, но надо понимать, что у населения был страх. Все боялись, что сосед настучит, и все молчали. В России было так же.

Вы знали, что Россия это враг?

Я так скажу. После войны я в гимназии при освящении памятной доски выступал с речью перед участниками. Свою речь я построил на письмах с фронта, направленных в монастырь одному из отцов от солдат, желавших стать священниками. Этот отец всю войну переписывался с солдатами и молился над этими письмами. Я этих письмах не видел, чтобы было написано, что это война идет за родину или за фюрера. В них эта война воспринималась, как выполнение долга по защите от коммунизма. Я тоже считаю, что мы воевали не против русских, а против коммунизма.

Как рассматривался заключенный в 1939-м году пакт Молотова-Риббентропа?

Это было позитивно воспринято населением. Было сказано, что так мы избежим войны. Тогда напряжение все возрастало, и этот пакт был воспринят позитивно. Я хорошо помню, как встречались Молотов с Риббентропом. Потом мы совместно напали на Польшу, немцы с запада, а русские с востока.

Где вы были 22-го июня 1941-го года, как вы узнали о начале войны с Россией?

Мы, учебный батальон горных егерей, находились на марше в Италию. Надо сказать, что сразу вспомнилась история Наполеона, который хоть и дошел до Москвы, но кончил плохо. Воодушевления у нас не было.

В каком месяце вы вошли в Россию в 1941-м году?

Осенью. Наш марш был тяжелым из-за погоды.

Что вы знали о России до того, как вы туда попали?

Мы знали только то, что писали в газетах и говорили по радио. Тогда не было частных радиостанций, радио было у всех одно, приемник был один на всех.

Что на вас произвело самое большое впечатление в России, что там было такого, чего вы не знали?

Самым большим моим впечатлением в России были ее размеры и просторы. Кроме того удивляло поведение населения - это было то, чего мы не ждали. Мы думали, что мы идем во враждебную среду, вокруг будут враги. Но, поскольку поначалу мы находились в резерве, мы общались с гражданским населением. В Сталино, например, а это был коммунистический район, население было настроено дружелюбно. Тогда мы говорили, что если бы немецкое руководство было разумным, оно сразу должно было объявить Украину независимой. Украинцы не хотели иметь ничего общего с Советской Россией. С течением времени мы немного узнали русский менталитет - русские для меня пассивные люди. Все время нашего пребывания в России, я должен сказать, мы очень хорошо относились к русскому населению.

Как пережили зиму 41-го в России?

Было очень холодно – мороз до минус 40 градусов. У нас не было зимней одежды, и мы надевали носки на уши. На фронте, в принципе, было затишье, но мы постоянно несли потери обмороженными. Лично я относительно легко переносил мороз, и мог на 40-градусном морозе стоять в карауле, а многие этого не могли - они выходили на десять минут на улицу, и у них уже были белые носы и уши. У нас был строгий приказ, класть бумагу в ботинки для тепла. Если кто-то обмораживал себе ноги, и выяснялось, что у него в сапогах не было бумаги, то это рассматривалось как умышленное членовредительство. Таких судили и расстреливали.

 

Кем вы были зимой 1941-го года?

Обычным солдатом, горным егерем. Потом я стал связным при командире взвода. Я могу сказать, что мне повезло - я никогда в жизни не стрелял в человека. Вооружен был карабином Маузер 98к.

Пистолеты-пулеметы были только у командиров отделений. Русские в некоторых вещах нас невероятно превосходили. Русские пистолеты-пулеметы работали зимой, а немецкие замерзали. У русских была одна марка автомобилей. Когда автомобиль ломался, русские всегда могли взять запчасти с другого автомобиля, а у нас было огромное количество разных марок автомобилей и отремонтировать их было очень сложно.

Зимой 1941 - 1942-го годов были перебежчики с немецкой стороны?

В России желающих перебежать к русским, чтобы избежать опасности, было немного, потому что все очень боялись плена. Об этом много говорили, была целенаправленная пропаганда. Когда мы были в Италии, то очень боялись попасть в руки  партизан.  Они творили страшные вещи.

Перебежчики появились в Италии, когда мы воевали против американцев. Это происходило очень часто. Но если было доказано, что кто-то перебежал добровольно, то его семью арестовывали.

Были случаи самострелов?

Да, такое тоже было, конечно, как в любой армии. Но русских солдат контролировали намного жестче, чем нас, у них это делали комиссары. При атаках они были сзади и расстреливали тех, кто не хотел идти в атаку, у нас такого не было. Конкретно у нас в части самострелов не было.

Были случаи невыполнения приказа. Я сам один раз отказался выполнять приказ. Меня определили в расстрельную команду, когда расстреливали одного партизана. Я до смерти перепугался, когда услышал, как меня вызывают. Я сел вместе с тремя моими товарищами, которых назначили в эту команду  и сказал, я я этого делать не буду. Товарищи мне сказали, что я должен стрелять мимо. Я сказал, что я не хочу ни там стоять, ни стрелять, ни целиться. Я отказался выполнять приказ. Это однозначно означало, что меня будут судить и однозначно расстреляют, это было абсолютно ясно. Я пошел к моему командиру взвода и сказал ему, что отказываюсь выполнять приказ, поскольку собираюсь стать священником.  Он сказал, что я должен найти кого-то другого, кто за меня это сделает. Я ужаснулся, - теперь я должен был найти человека, который вместо меня убьет другого человека. Я был в отчаянии. Тогда один из трех товарищей по команде сказал, что мне не надо искать - он выстрелит мимо. Он так и сделал. Мы радовались, что это так закончилось, мы больше никогда об этом не говорили, потому что, если бы наверху всплыло, что я отказался выполнять приказ, это кончилось бы плохо.

Зимой 1941 - 1942-го годов было русское наступление.

Да, да. Мы пытались караулами отбиваться от русских. На нашем участке тоже было русское наступление, но я его проспал. Я спал и не слышал как все остальные вскочили по команде "тревога". Когда я проснулся, они уже возвращались из боя, я у них спросил, где они были, они сказали, что русские атаковали. Мой командир отделения после этого очень низко оценил мои боевые качества, сказал, что  когда атакует противник, надо просыпаться. Я ему сказал, что надо было меня разбудить, и что если бы русские захватили меня в плен, то он был бы в этом виноват.

Вы думали, что вы выиграете войну?

Выиграем войну! Ага! Мы думали о том, как бы нам попасть домой! Мечтали о том, чтобы ранило и попасть в госпиталь на родину. Мы очень быстро увидели, что это война проиграна.

Когда лично вы это поняли?

Я это уже точно не помню.

Весной я заразился желтухой от наших мулов. Честно сказать, я им за это благодарен. Тогда желтуха не считалась опасной болезнью, но у меня она протекала в тяжелой форме, и один врач отправил меня в госпиталь на родину. По дороге домой другой врач узнал, что у меня желтуха, и хотел отправить меня обратно на фронт. Я сказал, что на фронт не поеду, пока они меня не обследуют. Меня обследовали, и признали, что моя печень все еще очень твердая и мне нужен отпуск. Я поехал в лазарет в северной Германии. Там было хорошо, нас встречали с оркестром и обращались как с тяжелобольными, хотя это был лазарет для легкораненых.

Я вернулся в свою дивизию, когда она наступала в горах Кавказа. Надо сказать, что кавказцы были настроены в нашу пользу. Они, собственно, с войной ничего общего иметь не хотели. У нас с местным населением на Кавказе были прекраснейшие отношения.

В 1943 году меня тяжело ранило. Мы наступали на Кайман, мое подразделение шло в авангарде, а основные силы следовали за нами. В сумерках, когда мы вышли на большую поляну, русские из леса с противоположной стороны поляны запустили осветительную ракету и открыли огонь. Я почувствовал удар в лицо. Сначала я не понял, что произошло, но хлынула кровь, и я догадался, что ранен. Наши открыли ответный огонь. Я побежал назад, спасая свою жизнь. Хорошо, что мы недалеко отошли от леса. Как оказалось, пуля прошла насквозь через щеку и шею, не задев жизненно важных сосудов и нервов. Хорошо, что это была обычная пуля. Если бы это была разрывная пуля "дум-дум", которые тогда использовали русские,  то мне оторвало бы голову.

Раненых, двенадцать человек, собрали и понесли на носилках, сделанных из двух палок и мешка в тыл. Я не хотел, чтобы меня так несли, я мог идти сам, хотя у меня из раны все время текла кровь. Мы шли семь часов. Проводниками у нас было четыре пленных кавказца. Я всегда говорю, что моя мама не смогла бы обращаться со мной лучше, чем они. Двое из них меня поддерживали, а другие двое шли впереди и очищали дорогу, убирали ветки и так далее, чтобы со мной ничего не случилось. Мы делали привалы, и они меня укладывали так, что бы я, с раненой головой, мог отдохнуть. Это была забота, которую я часто упоминаю в моих проповедях. Потом нас еще три часа везли верхом на лошадях и двое из них все время шли справа и слева от лошади и поддерживали меня, чтобы я не упал. Мне было очень грустно, когда я с ними расставался, я бы охотно взял бы их дальше с собой. Я попал в лазарет в Майкоп. Я не мог есть суп - мне очень хотелось бутерброд с колбасой. Я попросил русскую медсестру (говорить я не мог, поэтому я ей нарисовал, что я хочу). Она действительно принесла мне бутерброд с колбасой. Мне потребовалось несколько часов, чтобы его съесть, потому что я едва мог жевать. Врач узнал от медсестры, что я ел бутерброд с колбасой, и немедленно вычеркнул меня из списка тех, кого отправляли в Германию самолетом. Поэтому я поехал домой на поезде.

Интересно, что в день, когда меня ранило, у моей матери было чувство, что со мной что-то произошло. Это материнский инстинкт.

 

После выздоровления и  до 1945-го года, я был в учебном батальоне горных егерей. Сначала я обучался на радиста, а затем был оставлен в качестве инструктора. Мне присвоили звание ефрейтора и я стал командиром отделения. Меня все время пытали продвинуть по службе, сделать офицером, но мне этого не хотелось. Кроме того для этого нужно было проходить стажировку в боевой части на фронте А мне это, честно говоря, уже совсем не хотелось. Мне нравилась работа радиста, радиостанция. У нас, в отделении связистов, был студент-музыкант. Он мастерски разбирался в "радио-салате" творящемся в эфире и находил необходимую станцию. Руководство на него очень полагалось. Настраивать радиостанцию самостоятельно было строжайше запрещено, но у нас был техник, радиолюбитель, который все равно это делал и мы могли слушать зарубежные радиостанции, хотя это было запрещено под страхом смертной казни, но мы все равно слушали. Тем не менее я два раза был в Италии, участвовал в боевых действиях, но там не было ничего особенного. Весной 1945-го года я стал обер-егерем. Мой командир, когда производил меня в обер-егеря, а мы были вдвоем, спросил меня, нет ли у меня какого-либо желания. Я ему сказал, что хочу, чтобы это было мое последнее воинское звание.

У вас в роте были ХИВИ?

Да, несколько человек. Были и те, кто воевал на немецкой стороне. Была даже русская дивизия. Я как-то должен был доставить туда одного солдата. Я не знаю, где они воевали, я с ними встречался только когда я был дома, в Германии.

Вши были?

И сколько! Это была катастрофа! Мы были тотально завшивлены. Мы не могли ни мыться, ни стирать. Во время наступления, весной или осенью, наша одежда была сырой, и мы спали в ней, чтобы она на нас высохла. В обычных условиях от этого можно было заболеть, но на войне ресурсы организма мобилизуются. Я помню, мы вошли в какой-то дом после марша, абсолютно мокрые, свет зажигать было нельзя, я нашел какой-то ящик, который мне удивительно хорошо подходил, и лег в нем спать. Утром я обнаружил, что это был гроб.

Русские солдаты получали водку зимой. Вам ее давали?

Нет. Чтобы согреться у нас был только чай. Теплой одежды не было. В Германии собирали теплую одежду для солдат на фронте, люди сдавали свои шубы, шапки, варежки, но до нас ничего не дошло.

Вы курили?

Да. Сигареты выдавали. Я их иногда менял на шоколад. Иногда появлялись маркитанты, можно было что-то купить. В принципе было нормально.

Что вы можете сказать о подготовке армии к войне?

Я должен сказать, что условиям войны в России армия не соответствовала. Что касается русских, то отдельно взятый солдат не был нашим врагом. Он выполнял свой долг на своей стороне, а мы на своей. Мы знали, что русские солдаты находятся под давлением комиссаров. У нас такого не было.

Самое опасное русское оружие?

В 1942 году самой опасной была авиация. Русские самолеты были примитивны, но мы их боялись. У нас, у горных егерей, были вьючные животные, мулы. Они очень рано замечали, что летят самолеты и просто останавливались, не двигались с места. Это была самая лучшая тактика - не двигаться, чтобы тебя не заметили. Русских бомб мы боялись, потому что они были наполнены гвоздями и шурупами.

Прозвища у русских самолетов были?

Ночной бомбардировщик называли «швейная машинка». Больше я не помню… Мы много забыли о войне, потому что после нее мы о ней не говорили. Я только в последние годы начал вспоминать, в где и в каких опасностях я побывал. Воспоминания возвращаются и становятся живыми. Но в целом, я могу сказать, когда мы смотрим в прошлое, мы его видим в просветленном, блаженном свете. Над многим мы теперь просто смеемся. Острые углы округлились, мы больше не злимся на то, что было тогда. Теперь у нас совсем другой взгляд, даже на бывших врагов. Мы много раз были во Франции, встречались там с солдатами. Мы с французами отлично понимаем друг друга, хотя в прошлом мы относились друг к другу очень враждебно. Я помню во время войны, мы пришли в какой-то город, мы шли не колонной, а просто, как на прогулке, по направлению к собору, и когда мы шли, люди в домах видя нас закрывали окна с ругательным словом "бош", хотя мы вели себя очень прилично.

Вы слышали о существовании «приказа о комиссарах»?

Нет. Я о таких вещах, честно, ничего не могу сказать.

Ваши братья вернулись домой?

Они вернулись несколько позже. Я вернулся домой через десять дней после окончания войны. Мой старший брат вернулся через три недели после меня, а младший через три месяца. Но мы все трое вернулись. Когда вернулся я, мы дома не стали это праздновать, моя мать сказала, что мы должны дождаться остальных братьев. Когда они возвращались, мы праздновали, и моя мать сказала, что про меня она знала, что я вернусь домой, она была абсолютно в этом уверена.

Вы получали зарплату как солдат?

Да, солдаты получали наличными, а унтер-офицеры получали зарплату на счет. В России мы иногда квартировали в городах, в огромных шикарных квартирах на больших улицах, а за ними была бедность. У нас такого не было.

Что вы делали в свободное время на фронте?

Мы писали письма. Для меня было очень важно, чтобы у меня было что почитать. У нас были только дешевые романы, они меня не интересовали, но мне пришлось несколько прочитать, чтобы было о чем говорить с товарищами, и чтобы они не спрашивали, почему я их не читаю. Я писал письма, чтобы практиковаться в немецком языке. Я писал письмо и если мне не нравилось, как оно было написано, я его рвал и писал новое. Для меня это была необходимость, чтобы духовно оставаться в живых.

Какое было ваше отношение к 20-го июля 1944-го года?

Я очень жалел, что не получилось. Мы знали, что все заканчивается, и что наверху невозможные люди. У меня тогда было впечатление, что большая часть населения думает точно также. Почему с ним ничего не случилось?

Какими наградами вы отмечены?

"Мороженое мясо" за зиму 41-го. Награда за ранение и Железный крест второго класса, он почти у всех был, мы им особо не гордились.

Где вы были в момент окончания войны?

Перед концом войны меня перевели в военную школу в Миттенвальде, на офицерскую должность. Это прямо возле моего дома. Мне очень повезло, нет, не повезло, это сделал любимый Господь, что получилось так, как получилось. Война уже закончилась. Я продолжал оставаться командиром отделения из 12-ти человек.  В казарме в Гармише мы занимались бытовыми вещами: грузили продовольствие, работали по хозяйству. Казарма должна была полностью, в том виде, в котором она есть, быть передана американцам, которые медленно продвигались из Обераммагау к Гармишу. Из казармы выходить было запрещено. Я стоял с моим отделением в карауле, начальником был обер-лейтенант, которого я знал еще по Мюнхену. Я ему объяснил, что хотел бы сходить в местный монастырь. Обер-лейтенант меня отпустил, я распрощался, но он мне сказал, что я еще солдат, и должен вечером, к семи часам вернуться. Я пошел в монастырь и попался офицерскому патрулю. Это было смертельно опасно, меня могли расстрелять на месте. Они меня остановили и спросили, куда я иду. Я сказал, что иду домой. Это были двое разумных молодых людей, и они меня пропустили, мне очень повезло. С небес был дан знак, что я еще нужен.


Война это самое главное событие в вашей жизни или послевоенная жизнь важнее?

Да, конечно, в течении жизни  были события, которые были гораздо важнее, чем война. Война нас, молодых людей, выковала. Мы созрели на войне. Я благодарен судьбе, что я это пережил и пошел своим путем.

Интервью и лит.обработка: А. Драбкин
Перевод на интервью:О. Рихтер
Перевод интервью:
В. Селезнёв

Читайте так же

Walter Heinlein

Снова и снова позиции моих самоходок попадали под обстрел корабельной и обычной артиллерии. Один раз я шел к себе на позиции, чтобы успокоить моих людей, но попал под такой град снарядов, которого я еще никогда в жизни не видел. На тысячу выстрелов противника мы отвечали в лучшем случае десятью выстрелами. У моих орудий были и солдаты старших возрастов, отцы семейств. На позиции некоторые из них старались держаться как можно ближе ко мне, в их глазах стояли слезы. Он считали, что когда они находятся рядом со мной, с ними ничего случиться не может! Уже в России, прежде всего после баснословного выстрела в мою грудь, у меня была слава человека, которого невозможно убить. Конечно, мне тоже было страшно, но я хотел быть примером и не мог этого показывать.

Eberhard Heder

Я понимаю заявления русских солдат, когда они говорят, что с 1943 года мы стали другими. В 1941-м и летом 1942-го мы были мотивированы как антикоммунисты. Но сопротивление резко усилилось, когда Сталин очень удачно превратил все это в отечественную войну. Тогда многие, и даже антикоммунисты, сказали: «Все. Теперь речь идет о защите России!» Тогда русский солдат внутренне приблизился к нам, а мы потеряли мораль во время постоянных отступлений.

Когда ты все время отступаешь, то ты несешь необратимые потери. Русские потери были, конечно, выше: примерно один к десяти. Но нас не устраивал даже такой расклад. Я лично чувствовал, что, черт возьми, неужели мы не можем воевать лучше?

Bauer Ludwig

Когда солдат поднимается в атаку, его жизнь становится несущественной. Но в этот момент он перерастает себя, получает признание самого себя, своей готовности умереть, признание, которое он не получал в мирное время. Так становятся необычайными, большими людьми. Хороший солдат показывает уверенность в себе.

Ehrt Siegfried

Фронт в 1941 год остановился. Но каждый год или одна или другая сторона  начинала большое наступление. Фронт удлинялся на два или три километра в  ту или другую сторону, но ни у одной из сторон не было сил продолжать  наступление и все опять замирало. На юге, в районе вековых лесов, дорог  нет, болота и леса. Если я хочу обойти противника, сначала надо строить  дороги, или не будет снабжения. А для этого нужны ресурсы. Мы от Саала  наступали до Алакуртти. В принципе, оттуда оставалось всего несколько  километров до железной дороги на Мурманск, но мы до нее так и не дошли.  Мой школьный товарищ был пилотом "штуки". Он много раз бомбил железную  дорогу, и попадал. Но в течение всего нескольких часов ее опять  восстанавливали.

Burkhard Erich

Мы замерзали и умирали от ран, лазареты были переполнены, перевязочных  материалов не было. Когда кто-то погибал никто, как это ни печально,  даже не поворачивался в его сторону, чтобы ему как-то помочь. Это были  последние, самые печальные дни. Никто не обращал внимания ни на раненых,  ни на убитых. Я видел, как ехали два наших грузовика, товарищи  прицепились к ним и ехали за грузовиками на коленях. Один товарищ  сорвался, и следующий грузовик его раздавил, потому что не смог  затормозить на снегу. Это не было для нас тогда чем-то потрясающим –  смерть стала обычным делом. То, что творилось в котле последние десять  дней, с последними, кто там остался невозможно описать.

Kuehn Heinz

До начала войны я плохо представлял себе Россию, об Украине же вообще  ничего не знал. У нас тогда  о русских,  украинцах не было и речи –  войну вели против большевиков. Мы были отменно мотивированы, старания  послужить на благо Отечества хоть отбавляй, трудностей, опасностей не  боялись. И все же, стоило мне узнать немного страну, где пришлось  воевать, сомнение – а хватит ли у нас сил выиграть эту войну? –  появилось помимо воли. Здесь все давалось трудней, чем в Европе.  Расстояния, погода, дороги, язык. Ремонтники, обоз безнадежно отставали –  нам приходилось бросать пушки из-за мелких поломок. Не один я  засомневался, были и такие, кто с самого начала не верил в успех – вслух  такое, конечно, не говорилось, но можно было догадаться.

comments powered by Disqus