Claus Fritzsche

Опубликовано 17 июля 2017 года

17483 0

Воспоминания Клауса Фрицше на русском языке: "Цель— выжить. Шесть лет за колючей проволокой"

- Я 1923-го года рождения, перед войной получил образование в гимназии. Система образования в Германии тогда была следующая: так называемая «основная школа» (там 8 лет учились), средняя школа – 10 лет, и гимназия – 12 лет. А переход – после 4-го класса основной школы. Шли учиться, начинали обучение, с 6-ти лет. Когда 14 лет – это 8-летка, потом 16, и потом 18. И призывной возраст был – 18 лет. Я пошёл добровольцем, когда мне было ещё 17. Добровольцы могли идти раньше. Для меня было очень важным то, что тогда доброволец имел право выбрать род войск, где хочет служить.

У нас было 2 класса: реальный и гуманитарный. Эти гуманитарные устроили собрание, чтобы решить вопрос: или добровольцем, или по принуждению. Они решили добровольно не брать в руки винтовку. У нас – вопрос стоял совсем другой. В каком роде войск шансы выжить – бОльшие? В военно-воздушных силах. Наш класс был – 22 человека, и 17 пошли добровольцами в части связи. А гуманитарные – шли в пехоту, артиллерию и т.д. Всегда туда, где железа побольше. Их было тоже 22 человека в классе, а вернулось 5. А из нашего класса – наоборот: погибло 5!

- Когда Вы пошли добровольцем в армию?

- 3-го мая 1941-го, после окончания гимназии. Экзамены нам «подарили». Мы получили дипломы готовности к высшей школе.


- 1939-й год, осень... Как Вы восприняли известие о начале войны?

- Отец был солдатом в Первой мировой войне, воевал во Франции, у него только одна нога. За мужество перед врагом он был повышен до лейтенанта. Он жил в очень простых условиях. Воспитание дома было солдатское – и, думаю, что это не очень плохо: у меня и пунктуальность, и другие такие характеристики. Война, по рассказам отца, была своего рода спортом с большим риском. Я смотрел на начало войны в 1939 году. Польша, Дания, Норвегия… один из моих братьев пошёл в нападение на Норвегию.

Франция – 1,5 месяца… Югославия, Греция, Крит – это были такие успехи! И я убеждён, что против Гитлера в этот период у нас было не больше 10%. Это моё убеждение, и я думаю, что я прав в этом. Переворот пришёл только после Сталинграда.

- Что Вы знали об СССР до войны, какое было отношение?

- У меня насчёт этого – особое положение. Исключительным хобби моего отца была Красная армия. Он собирал все возможные информации с фотографиями и техническими характеристиками. О танке Кристи – у меня было понятие уже в 15 лет. Русские купили у американцев этот патент ходовой части танка Кристи – и построили успешные танки, у которых ходовая часть была намного лучше, чем у наших. Это одна сторона.

Кроме того, я читал книги Двинера [Так у автора. – Прим. ред.]. Он воевал среди белых, побывал на Украине во время большого голода и описывал, что там было. Никаких симпатий к коммунистам у нас не возникало. Отец состоял в правой партии, ещё правее нацистов: партия помещиков и крупных предпринимателей, у них была такая боевая группировка – и там отец был командиром дивизии, хотя и с протезом… и – он ездил на лошади!

- В 1939-м году заключили Пакт о ненападении. Как это воспринималось обществом?

- Никто не понял, зачем заключать договор с такой страной, которую вообще не уважали и считали, что они никогда не будут выполнять условия этого договора. Больше половины населения – просто не поняли. Этим предметом я занимаюсь теперь. Зачем Сталин заключил этот договор? Для того, чтобы Гитлер имел свободную спину для нападения на Польшу. Из-за этого Сталин является одним из виновных во Второй мировой войне.

- Антисоветская пропаганда у Вас – была? В СССР – была очень серьёзная антифашистская пропаганда…

- Она в какой-то момент затихла. Обновилась – с началом войны.

- На чём она строилась? Что это – жидобольшевизм и красные, которые хотят напасть на Вас?..

- Помню самый страшный плакат: комиссар, рожа такая страшная… и кинжал, с которого капает кровь. Комиссары для нас были – не люди.

- Когда появилось ощущение, что будет война с Россией, с СССР?

- А никакого ощущения не было. Все врасплох были взяты. Как раз только что мы заняли Грецию – и никто не додумался, что через 4 недели начинается война на Востоке. Это чудо, как быстро прошёл этот поход и как быстро вернули все эти ударные дивизии туда, к Вашей границе.

- А как Вы восприняли начало войны с СССР?

- В конце июня я получил отпуск и с отцом поговорил по этому вопросу. Он сказал, что теперь мы проиграли эту войну. Я не хотел в это верить. Моя цель была – стать инженер-офицером военно-воздушных сил. Это было моё давнее желание, потому что, будучи инженер-офицером, я мог получить все лицензии.

- Когда у Вас появилось желание летать?

- Когда мне было 9 лет. Мы были на морском берегу – и там был авиационный завод, они выпускали летающие лодки… там я очень близко мог подойти и смотреть, как поднимаются самолёты. С этого момента было ясно, что я стану пилотом.

- Какая была процедура обучения пилотов в Германии? Аэроклубы? Как люди становились пилотами?

- Аэроклубы были только по планерному делу. Люди могли туда попадать с 18-ти лет. Но это было сложно.

- Давайте про мирное время перед войной…

- В мирное время мы знали, что на советской стороне обучают пилотов прямо на таких самолётах, на которых нужно воевать. А у нас сначала шло чисто лётное обучение на лёгких, потом на более тяжёлых – и, смотря, как учащийся владеет техникой полета – в результате его брали или в истребители, или в бомбардировщики.

- Это делалось в аэроклубе?

- Нет. В аэроклубах были только планеры, а дальше – училище. Были даже какие-то приватные училища. У нас обучение военного боевого пилота длилось минимум 2 года, пока его не допускали до войны… и тот факт, что некоторые из наших асов на счету имели 300-350 воздушных побед, объясняется только тем, что обучение Ваших пилотов было слишком скорым.

- У Вас была в семье машина?

- Да.

- Питание – какое было? Что обычно было на столе в Вашей семье?

- Суп. Отец его любил, как учитель деревенской одноклассной школы. Все годы с рождения – и он, и я провели в одном помещении. Он получал 350 марок, рабочий тогда же – в среднем 120. Цены были абсолютно другие тогда. Разница была, но не настолько большая, как сегодня.

- Вы жили хорошо или даже очень хорошо?

- Недостатка ни в чём не было.

- В мае Вы пошли в школу добровольцев, попали в школу радистов, затем началась война с СССР… как это было воспринято Вашими одноклассниками?

- Солдаты не говорят, о чём думают. Нельзя сказать, кто доволен, а кто нет. Все товарищи в моей группе были довольны.

- Партийный контроль?

- Никакого контроля партии! Партия не имела влияния. Солдаты не имели права участвовать в выборах. Военная часть общества тогда была исключена из политики. Только после 22-го июня 1944-го года – ввели СС, комиссаров.

- С началом войны – образ жизни Германии поменялся? Достаток, количество продуктов и т.д.?

- До 1943-го года недостачи продовольствия ещё не было. Хорошо организовано было по карточкам, так что люди могли жить.

- Карточки – когда ввели?

- С первого дня войны.

- 1939 год или 1941?

- 1939.

- На что именно?

- Мясо, масло, сахар. Но в ресторанах всегда были бескарточные меню. Во всяком случае, в офицерской школе, в которой я был с начала января до конца марта 1943-го года, мы учились, как в университете, свободно по вечерам ходили в город – и ели по бескарточному меню, потому что хоть и всего хватало в военном городке, но вкус был не тот, поэтому мы пользовались любыми возможностями улучшить питание.

- Вот немецкая армия подступает к Москве. Как это воспринималось? Как должное?

- Трудно дать однозначный ответ. Каждый принимал это по-своему…

- Вы лично как воспринимали?

- С удивлением и восхищением: за три месяца – 3 000 000 пленных!

Я очень уважаю Резуна. И я просто не понимаю: все эти «антисуворовы» критикуют какие-то очень неважные детали, но стратегический принцип, что все ударные войска, все средства, боеприпасы, всё было сосредоточено на очень узкой полоске у границы – то была жуковская стратегия, которую он с успехом до и после всегда использовал! И нет ничего хуже, чем нападение на неготовую развёртывающуюся армию.

- Как Вы восприняли поражение под Москвой?

- Страшно, ужас!

- Это и вправду было для Вас неожиданностью?

- На этот вопрос давать ответ очень трудно…

- Зимой 1941-1942 из Вашей школы не направляли пополнение в пехоту?

- Нет. Один Юнкерс-86 из нашей школы отправили для снабжения Демянска. Я тоже пытался попасть на фронт…

- Писали заявление?

- Да!

- Каков был Ваш мотив? Защищать страну – или будущие привилегии фронтовика, когда война закончится?

- Как солдат, я имел такую цель: стать инженер-офицером.

- Какая была мотивация? Чего именно хотелось?

- Солдата никто не спрашивает, какие у него мотивации. Ему приказали – и иди умирай.

- Но заявление-то Вы писали добровольно? Чего хотелось?

- Мы знали, что – или добровольно, или недобровольно – но мы должны!

- И лучше идти добровольно?

- Да. Если добровольно – это гарантия выбора рода войск, а это было самое важное для меня.

- Война продолжается. 1942-й год, победа на Кавказе, выход к Волге, в Африке тоже всё хорошо, Япония с Вами… была ли у Вас тогда уверенность, что всё будет гладко?

- Конечно. 1942-й год был ещё победоносный, зато как только начался 1943-й...

- Каким Вам лично виделся конец войны? А вообще немецким военнослужащим?

- Два солдата обсуждают, что сделают после конца войны: один говорит, что он сделает на велосипеде тур вокруг всей Германии, а другой спрашивает, где тот будет ночевать? Ведь всё же разбито! А первый отвечает, что это неважно, так как уже вечером он будет опять дома…

- Известно, что в 1943-м году у служащих Вермахта произошли кардинальные психологические изменения. В чём их причина?

- Я с этим явлением встретился в первом лагере, где жили остатки одной колонны пленных румын и немцев… 5000 человек, и всего 150 здоровых… они мне рассказали, какими нечеловеческими были их последние бои в окружении и марш пешком из Сталинграда в Астрахань.

- Я имею в виду – что произошло с людьми психологически? Как все вдруг поняли, что война проиграна?

- Никто себе не представлял, что будет, если мы проиграем войну.

- Но, тем не менее, весной 1943-го года с Вашими произошёл этот внутренний надлом. Наши ветераны массово утверждают, что с 1943-го года немец стал «не тот».

- Последний шанс проиграли в Курской битве. Там советская армия показала, что значит оборона. Вы слишком задержались с применением того, чему научились в Финляндии. Ваши войска были настолько умно расположены, что наши просто не имели никаких шансов…

- Когда Вы прибыли в сотую эскадру – какие там царили настроения?

- Эти летчики, встречаясь ещё 40 лет после войны, в разговорах всё время продолжали играть в войну. Лётчик имеет совсем другую военную перспективу, чем прочие. У нас – это вроде спорта, но с бОльшим риском. Помните, откуда цитата? Этим риском все считают ежедневные вылеты. Ежедневно каждый летает и ежедневно рискует быть подбитым и умереть. 50% на 50%.

Лётчики не видят, как их товарищи умирают. Когда не возвращается самолёт с командой – у остальных вечерком бокал шампанского, одна минуту стоя – и всё.

- Я не помню из книги: Ваш брат – он в итоге прошёл войну?

- Прошёл. Он закончил её таранщиком. У нас появились специальные таранщики в конце 1944-го года. Служили на старых истребителях Ме-109. Они вообще не имели боеприпасов: для того, чтобы повыше подняться облегчёнными. Ну а потом их цель была – таранить. В один день поднялось 350 таких таранщиков, соприкосновения с врагом достигла половина, и из этой половины опять половина была сбита. Всего 17 моторов [Имеется в виду – буквально: т. к. самолёты делились на одномоторные, двухмоторные и т.д. – Прим. ред.] подбили тараном, то есть почти совсем без эффекта.

- Брат – не таранил?

- Нет. Он поднялся до 11 000 метров. Это граница возможного без герметичной кабины. Там – потерял сознание. Очнулся уже на высоте 2000 метров и сел назад на свой аэродром, который был под ногами. Это не было подвигом. Больше его не пускали в самолёт, а в пехоту ему оттуда уже не удалось попасть.

- Повезло…

- И он, и мы все – тогда считали наоборот. Когда он вернулся – я его поздравил, но это было для него – всё. Финал военной карьеры.

- Что входило в Ваши обязанности стрелка-радиста?

- 13-миллиметровый пулемёт и рация. Но пользоваться ею нам не разрешалось, потому что русские радисты очень быстро всё перехватывали. Они были очень высокой квалификации. Поэтому навигация шла по радиомаякам: «сели» на один луч, потом на другой, справа столько-то, слева столько-то...

- У Вас есть опыт стрельбы по воздушным целям?

- Очень бедный. Я только один раз стрелял с лёгкого самолёта в сторону – и один раз вперёд и вниз.

- Когда Вы летали – во что были одеты?

- Нормальная форма, а поверх – комбинезон. Было и зимнее обмундирование: зимние сапоги, пальто, шапка.

- Лётно-технический состав – относился к лётному?

- Жили – вообще в других зданиях, в другом городке.

- Если бы в советском плену начали формировать боевые части – то нашлось бы достаточное количество немцев, готовых участвовать там на стороне Красной армии?

- Я об этом даже думать не хотел. Это был бы ужас. И, в конце концов, ведь были такие планы, когда в антифашистской школе в 1944-м году некоторых из наших приписали к Советской армии, будто они в ней служат! Что они там делали – не знаю, но по-моему – всё это была чудовищная идея.

Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка: А. Рыков

Читайте так же

Margot Kowaleva

И тогда тоже, как и все, думала, что этот фюрер – такой особый человек! Мне подарили портрет его: за хорошую учёбу. Принесла домой – а мама спросила, что это я принесла… потом молча повесила на стенку. Но, когда мы в газете прочитали, что с Востока близится фронт, то мама взяла этот портрет и разбила, а потом умоляла меня, чтобы я не рассказывала никому, что она сделала.

Josef Wimmer

Затем возник бой, но потерь у нас не было. Видимо, дело было в том, что мы наступали с другой стороны Бреста: не со стороны крепости. Мы вышли к высоте 140, взяли её и прикрывали. А стреляли — там, дальше. Так что для меня Брест не был самым тяжёлым сражением. Ворово – там было тяжко. И на Березине — быстрый плен. И ещё Перечица. И Ягодин…

Fridhelm Kroger

Наш дивизион был в полном смысле слов «сшит из обносков», так сказать. Моя радиостанция была смонтирована на старом датском громкоговорителе: одноосная повозка и лошадь. В конечном счёте это всё свалилось в канаву, и мне было куда больше жаль лошадь, чем радиостанцию. Я остался без ничего, а наш дивизион уехал неизвестно куда. Это было во время отступления.

Рудольф фон Риббентроп

Конечно, очень неприятным сюрпризом для нас стало то, как хорошо воевала Красная Армия. Это была очень большая ошибка Гитлера: то, что ему казалось, что будет, как во время Первой мировой войны… что если продержаться три года – то Россия не выдержит трудностей и развалится. Но было совсем по-другому. На севере, в Финляндии, там, где мы атаковали русские позиции, это было классно: то, как они оборонялись. Многие дни! Это было очень впечатляюще.

Hugo Broch

Вспоминается ещё один плохой полёт, и это тоже был полет для проверки технического состояния машины, на 6000 или 7000 метрах. У меня был триммер [небольшая отклоняющаяся поверхность в хвостовой части руля или элерона летательного аппарата. Служит для уменьшения усилий в системе управления аппарата], как на всех самолетах. Я его проверил, повернул, а поставить назад не смог, электромотор не работал. И я сорвался в штопор. На высоте между 1000 и 1500 метрами, как мне потом рассказали пехотинцы, я вышел из штопора, поднялся до 1500 метров и выпрыгнул из машины на парашюте. На земле, когда я уже собрал парашют и его замаскировал, пришли наши солдаты брать меня в плен. Я сказал: "Я немец!" А они сказали: "Все говорят, что они немцы, и из Кельна". Тогда я сказал, что я из Леверкузена, это не Кельн, его никто не знает.

Gätzschmann Kurt

Танки гусеницами примерзали к земле, моторы приходилось заводить каждый час, чтобы не замерзло масло. Если останавливались в домах, то снимали аккумуляторы и брали их в дом, чтобы они не замерзли. Но в домах остановиться не всегда получалось, очень часто мы ночевали в лесу. Бывало, что рыли траншею, выстилали ее соломой или листьями, сверху наезжали танком и потом туда залезали спать, но часто мы просто спали в танке, сидя на своих сиденьях. Если ты дотрагивался рукой без перчатки до танка, то кожа оставалась на броне. В период распутицы проезжими можно было назвать только несколько главных дорог. Практически прекратился подвоз снабжения – нет ни горючего, ни боеприпасов.

comments powered by Disqus