Савка Максим Васильевич

Опубликовано 01 сентября 2014 года

6837 0

М.С. – Я родился 7 сентября 1924 года в селе Поздимир Сокальского уезда Львовского воеводства, сейчас мое село относится к Радеховскому району Львовской области. Моего отца звали Василий Андреевич, он был 1882 года рождения, а мать звали Мария.

Папа в старую войну (Первую мировую – прим. А.И.) был на фронте в австрийской армии. Когда отец был на войне, его жена умерла, и после войны он женился второй раз. От первого брака у него было две дочери – одна 1904 года, вторая 1914 года. А от второй жены нас было пятеро детей – брат Иван 1922 года, я 1924 года, брат 1927 года, сестра 1932 года и брат 1935 года. Сестра до сих пор живет в селе, а брат 1935 года – в Червонограде. Старший брат Иван был в ОУН станичным, десять лет отсидел, сейчас тоже живет в селе.

А.И. – Как семья жила в материальном плане?

М.С. – Так, середняки были. Имели девять моргов земли – семья была большая, сами все обрабатывали. Хозяйство имели – кони, коровы, две-три свиньи, двенадцать овец, куры. Жилось нам неплохо.

А.И. – Какое было отношение украинского населения к польской власти?

М.С. – Мы с поляками не любили друг друга. Поляки – это были оккупанты Украины, заставляли нас по-польски говорить. Зашел куда-нибудь в администрацию – только по-польски надо говорить. Жандармы могли избить. И издевались над нами, называли нас «kabanie», «byki» и тому подобное. Иногда бывали стычки. Вот, к примеру, город Червоноград, двенадцать километров от нас, в то время назывался Кристинополь. Помню, когда я был еще маленький, там проводили фестиваль – праздник. Здесь, в Сокале, празднуют на Петра и Павла, а там на Онуфрия. Наши хлопцы из села, человек шесть или семь, пришли туда, купили себе косы (потому что как раз нужно было косить), а там поляки-«стшельцы» (члены польской военизированной организации «Стшелец» – прим. А.И.) начали драку. Наши ребята стали бить их косами, прибежала полиция, арестовала всех, но наших отпустили, потому что это не они начали. Из тех наших ребят был один главный – его называли «политиком». Как только где-то что-то происходило, то его поляки забирали, в тюрьмах сидел.

В 1933 году в нашем селе повесили украинский флаг на церкви – ребят арестовали, потом выпустили, потому что никого не нашли. А на польские праздники поляки вывесят свои красно-белые флаги, так наши их поснимают, в навоз измажут и повесят обратно.

Мы устраивали свой ​​фестиваль – на выгоне за селом. Поставим шест и вывешиваем наш сине-желтый флаг. Полиция приезжает: «Почему это здесь сине-желтый флаг?» – «Потому что здесь украинцы гуляют. Если бы был польский праздник, то был бы красно-белый». Поговорили с ними, и они уехали. У нас были такие развлечения – и концерты, и соревнования, и на конях ездили. А сейчас я приехал в село, там в центре сделали площадь – так на этой площади можно машину бутылок набрать! А при Польше, бывало, пьяного и не найдешь – был бойкот на курение, на выпивку. Было в селе пару пьяниц, так с ними девушки отказывались гулять. Мы вели здоровый образ жизни, занимались спортом. В селе была читальня, библиотека, ставили концерты. И хочу сказать, что иногда поляки нас нападали – например, мы ставим концерт, они нападут, начинается драка.

В 1930 году у нас была «пацификация» (репрессивная акция польских властей против украинского населения, проведенная в ответ на «саботажную акцию» ОУН – прим. А.И.), мой отец прятался в лесу, а наш сосед не спрятался, и его очень сильно избили... Польская армия приехала – ловили людей, били кнутами, палками. Вот тогда у нас зародилась злость. Когда мы ходили в школу, у нас в учебниках были портреты Юзефа Пилсудского, Игнация Мосцицкого – так каждый их из своего учебника вырвал! А потом директор узнал об этом, приходила полиция, родителей вызывали. Так зарождался протест. Мы были детьми, но все понимали.

А.И. – При Польше в селе действовало подполье ОУН?

М.С. – Действовало. Я-то был маленький, не знал, кто этим занимается, но поляки же арестовывали людей «за политику».

В 1939 году, когда пришли русские, я еще ходил в школу. В 1940 году записался в железнодорожное училище, но нас завезли на работу на кирпично-керамический завод в Каменку-Струмиловую. Форму дали – черные брюки, черные куртки, фуражки, кокарды с двумя молотками. Там мы тоже занимались спортом – каждый имел значки ГТО, ГСО, воздушной обороны.

В то время люди ждали, что вот-вот будет война, что немец будет наступать. Мы уже знали об этом, потому что из нашего села были люди на немецкой стороне, за Бугом, и эти люди переходили границу, приходили домой и говорили: «Завтра будет война!»

В Каменке нас и застала война, люди разными способами стали убегать домой. Из нашего села на заводе было семь человек, и мы тоже убежали. Пришли на железнодорожную станцию​​, подошли к справочной – там уже немцы. Что делать – надо идти домой. Шли полями, потому что дороги простреливали немецкие самолеты. Подходим к селу Павлов, видим – два советских танка стоит. Они фрица еще не видели, а мы в черной форме – боялись, что будут по нам стрелять, но ничего, обошлось. Доходим до кладбища, тут на велосипедах едут немцы. Проехали они мимо нас, за поворот – и там началась стрельба! Подбегают к нам еще какие-то немцы: «Хенде хох!» Подходит офицер: «Рус?! Призывник?! Комсомол?!» А с ним был мужик, переводчик, он и говорит: «Нет, это школьники, они из школы идут, они там учились, работали». И немец нас отпустил, но перед этим пообрывал нам с формы значки, забрал себе «на память». Пошли мы дальше, пришли в Новый Витков, и там нас забрали в комендатуру. Посмотрели паспорта, разобрались, отпустили нас. Пришли мы в село Корчин, это уже возле Поздимира, а там немец на велосипеде едет: «Хенде хох!» Опять нас арестовали и в Поздимир – там пленных держали, и нас туда «оформили». Люди увидели нас, пошли к учителю по фамилии Гринюк. Он по-немецки хорошо говорил, пришел к немцам, рассказал о каждом из нас – кто отец, мать, где кто учился. И немцы нас выпустили.

Дома я пробыл год, работал у отца по хозяйству. К тому времени я уже был членом Юношества ОУН. Еще в 1940 году, в Каменке, к нам пришел один парень, рассказал, что есть такая организация – ОУН. И мы вступили в Юношество. А когда я пришел домой, то сказал старшему брату: «Слушай, надо организовать ячейку ОУН из наших ребят». Иван уже тогда был сельским станичным ОУН (руководителем хозяйственной службы – прим. А.И.), но я об этом не знал, думал, что в нашем селе оуновцев нет! Меня приняли в сельскую ячейку ОУН, но никаких заданий я пока не выполнял. Мы собирались, читали литературу, приходили к нам старшие, рассказывали. Ходили в парк, занимались – стреляли, бросали гранаты. Тогда же мне дали псевдо – «Подкова».

В ОУН была такая система: три человека – звено, несколько звеньев – станица (одно село), несколько станиц (сел) – подрайон, несколько подрайонов – район, несколько районов – надрайон, несколько надрайонов – округ, несколько округов – край.

Летом 1942 года немцы начали забирать молодежь в Германию, забрали и меня. Нас из села целую машину завезли во Львов, на пересылку. Мы решили бежать оттуда. А как бежать – там ограда, ворота. Но тут через ворота выходит колонна, с ними два немца спереди и два сзади. Мы – раз, и пристроились к этой колонне. Вышли из ворот, немного прошли вперед, отошли от колонны и присели на землю. И немцы нас не заметили! Так мы бежали с пересылки и пешком пришли из Львова сюда, на Сокальщину. А потом куда мне деваться – пошел на учебу в ремесленную школу в Сокале. Там я учился некоторое время, а потом однажды пришел к себе в село. Собрались парни, девушки, и мы сидели возле школы на крыльце, говорили о политике – кто, что, как. Тут едут немцы на санях – и к нам! Я забежал за школу, а там снег, далеко не уйдешь. И двое немцев бегут ко мне. У меня был «шульаусвайс» – школьное удостоверение, я его показал, но они меня забрали к себе в сани и повезли в Сокаль. В том доме, где сейчас районная милиция, была их «черная жандармерия», меня привезли туда. Разобрались, кто я, и недели через две посадили нас на машину и повезли во Львов. Нас, несколько человек, посадили в тюрьму, из которой забирали в Германию. Позже один парень из Волсвина рассказывал, что меня тоже хотели забрать в Германию, что я был в том списке. Но почему-то меня забрали в лагерь во Львове. Это произошло в конце 1942 года, в лагере я провел зиму.

Лагерь назывался «Фронтарбайтлагерь», нас там было семь тысяч, сидели разные национальности. Украинцы имели на форме синий треугольник, поляки – красный, евреи – желтый. По субботам евреев выводили и расстреливали. Каждый день нас гоняли на работы. Однажды привезли в «Долину смерти», это в самом Львове, возле Яновского кладбища – там была такая большая яма, в которую сбрасывали расстрелянных. Нас туда привели целую бригаду – забрасывать трупы землей, потому что то голову, то руку видно. Страшные вещи... Мы работаем, а там под землей что-то шевелится... Немец подошел, дострелил. После привезли еще партию евреев – стреляют их, они падают в яму.

Как-то раз к нам в лагерь привозят из Мостов человек двести евреев – все молодые. Немцы построили их в два ряда. Главный немец говорил-говорил, потом подходит к ним, одному показывает: «Ком!» Тот выходит. Он еще одного, второго вызывает. Десять человек вызвал, опять сказал какую-то речь. Потом подходит к одному, разворачивает его, приставил ему автомат к спине – трр! И видно, как у того из груди пули вылетают. Этот еврей опустился на колени и упал назад. А мы на это все смотрим! Восемь человек он так убил, а девятый не хотел поворачиваться, так он ему выстрелил в грудь. А десятый хотел спрятаться среди нас, но тот его догнал и убил из пистолета. И наши из лагеря десять трупов на носилках снесли на кучу, а другие сразу идут и засыпают кровь песком... Это была уже наработанная система...

Внутри лагеря мы делали дорогу из камня – клали камни и засыпали их песком. Однажды мы работали и приводят человек десять евреев, один из них стал убегать, и к нам. Он бежал, а немцы по нему стреляли и таки попали – он где-то в двух метрах от меня упал на бок. Немец подошел, выстрелил ему в грудь, у него из спины струйка крови брызнула. А когда бежал один поляк, то его поймали, привели в лагерь, нас построили. Штаны с него сняли, положили его на землю, немец стал ему на плечи, а еще двое бьют его по жопе.

Весной людей из лагеря стали выводить на работу – надо было идти пешком через город. Водили их в цех, где делали ботинки с деревянными подошвами. Тем, кого водили туда, коричневой краской мазали брюки, рукава и рисовали полосу через спину – если убежишь, то тебя будет видно издалека. Но нашу партию взяли и не успели помазать, только стали мазать, тут раз – команда выходить. Подходим к воротам, там бригадир: «Стать!» Стали. Он доложил немцу, столько человек, тот махнул: «Марш!» Оркестр играет марш, и мы выходим. Сходили на работу. Вернулся я в лагерь, вижу – уже все помазаны, скоро и меня будут мазать. Я подумал: «Буду бежать!» А мне Украинский вспомогательный комитет дал буханочку хлеба, я часть съел, а кусок остался. Отдал этот кусок хлеба одному знакомому мужику из Сокаля, говорю ему: «Возьмите хлеб, я буду бежать. Если я убегу, то наемся, а если убьют, то мне этот хлеб уже будет не нужен». В том цехе, где мы работали, все было огорожено, забор вокруг. Дождался обеда, все пошли в подвал на обед, а я зашел между досок, спрятался. Вижу – калитка открыта, и возле нее немец дремлет. Я вышел, номер на спине оторвал, а на груди – закрыл. И дальше улицами, улицами пошел в Дубляны, а оттуда пешком на Сокаль. Заходил в села, просил поесть. Кто давал, кто не давал, в одном селе даже пустили переночевать, но вообще люди боялись принимать. На второй день я добрался до Волсвина, там у родственников переночевал, а еще через день пришел в Поздимир.

Пришел домой и дома еще месяц лежал – не мог двигаться. Я был такой худой, измученный, что через щепку не мог переступить! Немного отошел, пришел снова в Сокаль, в школу. Секретарь увидел меня, спрашивает: «Ну что, выпустили тебя или сбежал? Будешь дальше в школу ходить?» Я сказал, что меня выпустили, и директор школы пошел к ландвирту поблагодарить, что меня освободили из лагеря! Я это увидел и уже боялся показываться. Еще когда я сидел в лагере, мой отец ходил в Сокаль, просил ландвирта за меня. Тот каждый раз говорил: «Я выпущу Вашего сына». А когда я сбежал, то он вызвал отца и спрашивал, есть ли я дома. Потом говорит: «Я проведу розыск, найду Вашего сына и пришлю Вам». Отец понял, что тот его обманывает, и больше ничего обо мне не говорил. А мне некуда было деваться – дома жить не мог, потому что меня искали, учиться не мог, потому что сразу арестовали бы. Ребята посоветовали идти на Волынь, в лес, в сотню УПА, и я решил идти. Мне сказали, куда идти, какая сотня, и из Сокаля по линии связи повели на Волынь. По линии связи водили таким образом – связная приводит тебя в село, там сидит еще какая-нибудь девушка или парень, тебя передают дальше, и так из села в село.

Пришел я в лес возле местечка Порицк, но долго там не задержался, потому что меня вызвали на курсы Службы безопасности. Дело в том, что окружной руководитель СБ ОУН был родом из нашего села, знал меня с детства. Звали его Василий Баран, он имел псевдо «Гефайст» и руководил СБ в Сокальском округе. И эти курсы проводил он. Курсы длились три месяца, а потом мы уже стали работать. Проводили их в селе Воглов – там был пустой панский двор, мы в нем собирались. Преподавали нам эсбисты, их имен никто не знал.

А.И. – Что изучали на курсах СБ?

М.С. – Главное – как узнавать шпиона, агента. Мы должны были наблюдать за поведением человека, слушать какой у него акцент, какие слова употребляет и так далее. Дело в том, что по нашей территории ходили переодетые советские сексоты, собирали информацию. А еще были такие, которых мы называли «власовцы» – те, что действовали сами по себе (название произошло от украинского «діяти на власну руку» (т.е. действовать самостоятельно) прим. А.И.). Они не были ни в ОУН, нигде, а просто ходили, грабили население. И с теми, и с другими боролась СБ.

Учили как вести следствие, как допрашивать, как смотреть человеку в глаза, как понять, врет человек или нет. Учили записывать все, что человек говорит – если один раз сказал одно, а второй раз другое, то уже что-то не то. Шифрование изучали – эти коды у меня есть до сих пор. У нас коды были значками – точка, запятая, две запятые. И физическую подготовку мы проходили – и окопы копали, и стреляли, и по–пластунски ползали. Физически я был хорошо развит – должен был быть крепким, иначе не выдержал бы той нагрузки. Очень хорошо изучали оружие, я любое оружие мог разобрать и собрать с закрытыми глазами – и советское, и немецкое, и чешское. Гранаты я тоже знал – на курсах были гранаты такие как яйцо – пластмассовые, были немецкие жестяные – такие круглые, были гранаты на деревянной палке. К тому же, и в лесу гранат было полно. Стрелял я хорошо. Как-то нашли в лесу дуб, в нем снаряд застрял и не разорвался. Я головку у снаряда откручиваю, отхожу подальше и стреляю по нему из автомата, он рвется. А дома я имел пулемет «Максим» – нашел его в лесу, притащил, спрятал под скирду. Пробовал из него стрелять, а пули трассирующие, светятся. Отец на меня ругался: «Осторожно! Немцы будут ехать – увидят!»

После курсов меня направили в СБ – командиром подрайонной боевки. Боевка имела свою территорию – села Розжалов, Реклинец, Поздимир, Корчин, Радванцы, Воглов, Волсвин, Андреевка, Яструбичи, Селец. Центр был в селе Розжалов. Боевка состояла из семи человек, а я был восьмой, командир. Но все вместе мы ходили редко – тех двоих послал в какое-нибудь село по связи, других двоих – еще куда-нибудь на задание. Время от времени собирались все вместе – наперед договаривались, где должны собраться. Иногда, когда была потребность, то посылал к хлопцам связного. Вооружены мы были неплохо – автоматами, десятизарядками, гранатами. Я имел немецкий «эм-пи».

Своих хлопцев я знал только по псевдо. По имени знаю одного, псевдо «Соловейко», звали Ярослав Шиба, а так никого не знал. Все мои ребята погибли в 1949 году в Яструбичах, в схроне, вместе с «Гефайстом». Их окружили, и они все застрелились.

А.И. – Какие задачи выполняла подрайонная боевка СБ? Кто ставил эти задачи перед Вами?

М.С. – У меня был руководитель – следователь СБ. Если мы где-то кого-то задержали, то вели к нему. А самой главной задачей была борьба с сексотами и с бандами. Вот, например, в селе никого нет. Пришли сотни УПА, заквартировали, а агенты подошли к лесу и начали стрельбу – вроде как враг идет. Делали такую провокацию, чтобы наши вышли из села. А наша задача была раскрыть, кто они и что – где была стрельба, кто стрелял? Мы должны были выйти туда, сделать засаду, встретить их, захватить и узнать, кто они. Да и то, сразу не брали, а сначала следили за ними.

Даже при немецкой оккупации к нам проникали советские агенты. Например, попал к нам один кагэбист. Летом 1943 года в селе Яструбичи создали самооборону, и много людей туда записалось. Вообще в Яструбичах было самое большое подразделение самообороны и собиралось больше всего сотен УПА в нашем крае. Так вот этот человек пришел по линии связи и возглавил самооборону в селе. Помню, он вышколенный был, натренированный, и при себе имел семь хлопцев – боевиков. Имел кожаную куртку, и как-то шли они на задание, ему жарко стало, говорит одному парню: «Дай мне поносить свою куртку, а я тебе свою кожанку». Поменялись куртками и пошли дальше. А тот парень кожанку надел, смотрит – там что-то есть. Залез под подкладку – советские документы! Но он не знал, что с этим делать, думал – может, это так надо. Да и боялся что-то сказать на командира! Но потом все-таки сказал мне. Я говорю: «Что?!» И сразу к «Гефайсту», тот говорит: «Будем брать его!» Он сидит в хате, ужинает, мои хлопцы зашли в хату, становятся возле него. А я стою на улице, смотрю в окно. Приходит «Гефайст», садится напротив, раз – и этот документ перед ним на стол. А тот – за кобуру! Хлопцы сразу – хвать! Скрутили его. И все – взяли его, повели. Еще ж надо узнать, с кем он связан – это уже старшие делали. Но знаете, советские агенты были такие спецы, что трудно было что-то у них узнать.

А потом произошел еще один интересный случай. Русские партизаны, ковпаковцы, где-то человек тридцать с лишним, заехали в Яструбичи, а там как раз квартировала сотня УПА. Помню, что сотня была из восточных украинцев, все на конях. Перед этим ковпаковцы на конях проехали через Поздимир, очень быстро – мы не поняли, кто они такие. Я поехал за ними. Подъезжаю к Яструбичам, а там перед селом гора, потом долина, и село не видно. Слышу – в селе стрельба, и тут ковпаковцы отступают назад, из села. Случилось так, что они утром, когда только рассветало, подъехали к селу, а там стоял часовой от сотни, стал по ним стрелять. Они его убили, въезжают в село, кто из наших выскакивает из хат, по тем они стреляют. Но дальше наши уже увидели, что это враг, и как стали шпарить по ним! Ковпаковцы видят, что наших тут много, стали отступать назад. Из них всех где-то семь человек убежало, с пулеметом – спрятались возле церкви, за забором. А сотня стала обходить вокруг села, чтобы дорогу перекрыть. Когда ковпаковцы увидели, что их окружают, то стали прорываться. Я вижу – бежит конь с перебитой ногой, на нем их двое сидит, и на дороге лежат убитые ковпаковцы – тут, там. А наши стрельцы в кальсонах, с автоматами – как спали, так и пошли в атаку, по грязи. Семеро ковпаковцев все-таки вырвалось, но говорили, что не больше. Пулемет они бросили, и хлопцы забрали его в сотню. А один ковпаковец спрятался в сарае, под снопами. Вечером приходит в одну хату и говорит: «Слава Украине!» А у нас так не говорили, у нас говорили: «Слава Иисусу Христу». «Слава Украине» говорили только в сотнях, а среди людей такого не было. Люди сразу поняли, что это не наш человек. Он говорит: «Я бандеровец, отстал от своих. Где тут у вас есть бандеровцы?» А нас бандеровцами никто не называл, нас называли украинским партизанами. Хозяин хаты ему отвечает: «Не знаю, может где-то есть, надо с ними связаться». Тут же к нам побежала девушка, рассказала, и двое наших хлопцев пошли за ним. А он вышел из хаты, пошел по селу – когда проходил возле церкви, то комсомольский билет выбросил. Хлопцы его поймали, привели в сотню. Он попросился в сотню, и его взяли! Ну конечно, за ним следили, но взяли! Молодой был парень, говорил по-украински, хотя не совсем чисто – русские слова вставлял. Но какая разница – воевал он честно. А уже потом как-то был бой с немцами, и его убили. Сотня переходила через поле, и ее в этот момент атаковали немцы. Нескольких стрельцов ранило, нескольких убило, и среди убитых был тот парень.

А.И. – Вы принимали участие в боях против немцев?

М.С. – С немцами я близко столкнулся около только один раз. Как-то из Кристинополя в Поздимир приехали немцы на четырех легковых машинах – какие-то офицеры. Зашли в одну хату, там поляк жил. Хлопцы мне об этом доложили, а я сразу доложил «Гефайсту». Он по-немецки хорошо знал, и у него были еще другие люди, которые по-немецки знали. В то время в селе стояло подразделение УПА, человек пятьдесят, все в немецкой форме. «Гефайст» послал к ним связного, передал, что немцев надо взять. Мы с «Гефайстом» пошли к этим немцам, говорим с ними, а в это время наши окружили хату. Мы автоматы на немцев наставили, и им уже некуда было деваться. «Гефайст» сказал: «Если хотите по-хорошему, то отдайте оружие, мы ничего вам не сделаем». Оружие забрали и отпустили их. Они быстро в машины сели, дверцами хлопнули, дали газу и уехали. Вот это у меня был один такой случай, а больше я с немцами не сталкивался. Если немцы знали, что в лесу есть УПА, то к лесу подойдут – постреляют-постреляют в сторону леса и уедут, а в сам лес не заходили. А когда фронт подходил, то немецкие солдаты ходили по селам по двое, по трое и просили: «Мамка, мамка! Млеко, яйка!» Женщины им кричат: «Нету!» А они: «Нема водки, нема яйка – до свидания, хозяйка!»

А.И. – Вы принимали участие в боях против польского подполья?

М.С. – Только один раз. Как-то подошли к селу Остров, а там как раз польский отряд – жгут село, несколько хат уже горит. Мы на них напали, завязали бой. Они немного отбивались, потом отошли в костел – сколько их там было, я не знаю. А когда они засели в костеле, то что ты им сделаешь? Тем более, что нас было немного, только моя боевка – восемь человек. Мы залегли, начали обстреливать костел – били по окнам. А через какое-то время в село заехала машина немцев, и я дал команду отступить. Такой короткий был бой – мы потерь не имели, а были ли убитые у поляков, неизвестно. Мы, ветераны, сейчас встречаемся с молодежью из «Пласта», и как-то раз один маленький мальчик меня спрашивает: «Дядя, а сколько Вы москалей убили?» Говорю ему: «Я по ним стрелял. Но солдат стреляет, а Бог пули носит. Я стреляю – может, убил, а может, не убил». В том бою было то же самое – стреляли, но сколько убили и убили ли вообще, я сказать не могу. Вообще поляки не имели сильного подполья в нашем крае. Там, на Закерзонье, были большие подразделения АК (Армии Крайовой – прим. А.И.), а у нас – нет.

Летом 1944 года к нам подошел фронт, немцы стали отходить. Мы с одним гражданским мужиком выехали подводой из Волсвина, нам нужно было пробиться на Яструбичи. Подъезжаем под Яструбичи – немцы. Я соскочил с подводы, залег во ржи. Немцы этого мужика забрали, подводу забрали и поехали на Волсвин. Я тоже решил возвращаться в Волсвин, вышел к селу, а тут уже цепь русских идет через рожь. И немцы стали их из минометов обстреливать, мины рвутся на поле. Я с того поля выбрался, зашел в лес, там встретился со своими хлопцами и пошли дальше. Перешли по мосту через Буг в село Селец, а там течет речка Рата – глубокая речка, и в обрыве у нас был сделан схрон. Открываешь корягу, а там ход в схрон, и мы туда залезли на ночь, переночевали. Утром открываем выход, выходим, видим – где-то вдалеке уже солдаты ходят. Мы оружие спрятали, пошли без оружия, а паспорта имели с собой. Вышли на железную дорогу, а там русские солдаты едут на дрезине, и к нам: «Руки вверх!» Потом смотрят, что мы без оружия: «Ребята, что вы тут ходите? Могли же вас застрелить!» Я паспорт им показал, и мы себе пошли.

Ну, фронт пошел дальше, а наши сотни и боевки остались в тылу. Мы продолжили работу в СБ, но работать стало труднее, потому что на нашей территории появилось много советских войск, особенно пограничников – с ними мы имели постоянные столкновения. Например, мы вдвоем с одним моим боевиком, «Ромком», ходили на задание в село Торки. Возвращаемся назад, проходим через село Волица. Ночь темная – ничего не видно, а нам надо пройти по дороге, потом поворот и через мост надо идти в лес. Подходим к повороту, а там какой-то свет падает на дорогу. Подошли ближе – в хате светится. Я говорю: «Зайдем, спросим, нет ли где москалей». Заходим в хату, а там мертвая женщина лежит – бабушка, и родственники ее сидят, молятся. Мы поздоровались, спросили, нет ли в селе москалей. Они говорят: «Пока спокойно, нет». Выходим обратно на дорогу, за пару десятков метров перед нами мост, и слышим – оружие бряцает. Кто-то там есть, на мосту! Наши это или нет – мы не знаем. Мы стоим на свете, их не видим, а они нас могут видеть. Мы скорее назад, во двор. У хаты стены темные, я говорю: «Ромко», станем под стены и будем видеть, куда они пойдут». Стали под стену, видим – идут, и не в форме, а в маскхалатах. Подходят к хате. Я говорю: «Не будем рисковать. Наши это или нет – неизвестно». Отошли на огород. Выходим на огород, видим, что там уже сидит один. «Ромко» ему кричит: «Пропуск!» Тот сказал их пропуск, но мы же ответа не знаем. И «Ромко» сразу из десятизарядки – шарах по нему, тот упал. Мы мимо него пробежали, выскочили за село, перешли через реку и вышли на село Корчин. Утром послали в Волицу нашу разведку, люди им сказали, что пограничники заходили в ту хату, все обыскали, даже подняли умершую бабушку – искали нас. Хозяин хаты говорил, что на огороде была кровь, но был это убитый или раненый – никто не знает. Вот такой у нас был счастливый случай – а если бы пошли на тот мост, то оттуда не вышли бы.

Вообще я очень рисковал. Как-то раз в Яструбичах стояла сотня УПА, и нас с «Ромком» послали на разведку в Корчин, сказали, что там есть русские солдаты, которые едут на фронт, и дали мне задание: «Узнай, что там, какие дела». И еще говорят: «У них в саду стоит пекарня – передвижная, на колесах. Муки полно. Но там солдаты есть». Приходим мы вдвоем в Корчин, к той пекарне, заходим во двор – карабины в козлах, а все солдаты в доме, только один в пекарне возится, рядом его автомат лежит. У меня пистолет, а «Ромко» взял на задание автомат, спрятал его под курткой. Я говорю ему: «Иди, стань возле карабинов, чтобы они не подошли». Захожу к тому солдату в пекарню, взял его автомат, пистолет на него наставил, говорю: «Руки вверх!» Солдаты стали из дома выскакивать, девять человек их было, мы и им: «Руки вверх!» Они руки подняли. Я говорю: «Снять ремни!» Они ремни поснимали, побросали в кучу. Я им показываю: «Марш туда! Там ваши идут». А оружие в пекарню положили, лошадей запрягли и поехали. Подъезжаем к нашим, а те уже в нас стрелять хотели, потому что на пекарне были советские звездочки.

Ближе к зиме по селам начались облавы – энкаведисты окружали село, ходили по хатам, искали повстанцев. Как-то стали окружать село Радванцы, разведка доложила, и мы все поднимаемся, отходим в лес, человек пятьдесят – сельская самооборона, кто-то из оуновской боевки, «Гефайст» с охраной и наша боевка СБ. Как раз снег задул, заметает следы. Подошли к лесу, а там сосняк густой, снег такой глубокий! Идем гуськом – тяжело, спать хочется. Впереди идет «Гефайст», я за ним, но иду–иду и на ходу засыпаю. Тук – об него стукнулся. «Ты что, спишь?!» «Да нет», – говорю – «Это я засмотрелся». Зашли в лес, улеглись на снег, заснули, а снег метет. Как рассвело – мы все под снегом. Но спать под снегом было тепло, к тому же мы имели кожухи.

Перешли в Яструбичи, я с боевкой сижу в схроне, в подвале – в хате открывается доска, за печью вниз идет такой ход, и в подвал добраться можно только по нему. Два дня сидим, потому что полное село москалей, облава. На третий день говорим хозяевам: «Ночью будем выходить». Вышли, подходим к Поздимиру – со стороны поля стоят сараи, а дальше хлева и хаты. Хлопцы залегли на поле, а я иду на разведку. Подхожу, а в сарае ворота открыты, и кто-то внутри ходит, я слышу – стук, стук. Кто его знает, наши это или не наши – не стал туда заходить. Обошел сарай, зашел в одну хату, там знакомая жила. Постучал к ней в окно, она как глянула, говорит: «Беги! Полное село москалей!» Я отхожу к хлопцам и идем на Андреевку. Ночью пришли в Андреевку, зашли в хату, где тоже жили знакомые люди. Там меня узнали, дали нам поесть. Как рассвело – снова идем в лес. А там когда входишь в лес, недалеко были наши схроны, и в каждом печка – небольшие схроны, незаконспирированные, просто чтобы переночевать. Залезли мы в один схрон, слышим – в селе стрельба, нужно идти дальше в лес. Пошли дальше, а тут снег начался – следы сразу заметает. Километра на два зашли в лес, там были срубленные деревья, а ветки лежали в кучах, и под одной кучей схрон. Залезли туда. На следующий день над нами стали ходить, стреляли по кустам, по этим кучах. Пересидели стрельбу, выходим наружу – видно тропу, как энкаведисты шли по снегу. Пошли опять на Андреевку. Подошли к селу, видим, что они ракеты пускают – мы уже знали, что это они собираются и уезжают.

Еще такое запомнилось – как-то зашли в одно село, а там дети по льду катаются на лыжах, и у них карманы чем-то набиты. Мы к ним, по карманам, а там повстанческие листовки. На листовках нарисована голова Сталина с крыльями, с когтями, а внизу написано:

Із-за гір та з-за високих

Кат прокажений летить,

Щоб в сльозах, у крові, в горі

Всі народи утопить

За ним банда його лине

З лютим жахом у очах

Голод, злидні і руїни

Застеляють їхній шлях

(Из-за гор из-за высоких

Палач прокаженный летит,

Чтоб в слезах, в крови и в горе

Все народы утопить

За ним банда его несется

С яростным ужасом в глазах

Голод, нищета и руины

Устилают их путь)

Весной 1945 года советы начали вывозить людей из сел. 26 апреля дошла очередь до моих родителей. А я перед этим пришел домой, и мы, три брата, были в хате. Дома я имел тайник в хлеву между двумя стенами – отодвигалась широкая доска, и за ней был вход. Там я хранил оружие. Пришли советы – ищут нас, а мы втроем спрятались туда. Они сказали родителям: «Собирайтесь! Берите все, что можете!» Отец, все что смог, погрузил на подводу – одежду, какие-то вещи. Забрали нашего отца, мать, двенадцатилетнюю сестру и маленького брата – девять лет ему было тогда. Повезли их к сельсовету – брат сбежал сразу, а сестра сидела возле матери, и мать ей шепчет: «Иди, спрячься где-нибудь». Сестра ушла. Уже начали грузить людей на машину, и мама говорит: «Я пойду, где-то тут мои дети ходят» – «Иди, забирай детей!» Мать пошла и тоже убежала, а отца повезли в Радехов. В Радехове советы собрали много людей на вывоз, а ночью пять сотен УПА напали на Радехов – разгромили гарнизон и освободили арестованных. Отец пришел домой, но дома им с мамой уже нельзя было оставаться, поэтому они скрывались у знакомых людей. Наша хата была конфискована, но через некоторое время родителям сообщили, чтобы они ее откупили и что им можно жить здесь. Отец заплатил деньги за хату, и они продолжали жить в селе, пошли в колхоз. А моего младшего брата, 1927 года рождения, в том же году убили. Как-то вечером в село приехали энкаведисты – проводили облаву, искали бандеровцев. К нам зашли, фотоаппарат забрали, была книга, «История Украины», еще при Польше издана, дед когда-то купил – забрали. Наша сестра вышла замуж, жила от нас через дорогу, и брат хотел идти к ней ночевать, а отец говорит: «Да не иди – уже вечер, может, москали где-то там в засаде сидят». Брат говорит: «Да там нет никого!» Не послушал отца, вышел на дорогу, а оттуда: «Стой!» Он назад, домой. Они из автомата как ударили, брат упал. Соседка слышала, как он кричал: «Мама!» Энкаведист подошел, добил его, и затащили его в сельсовет. Мама побежала туда, кричала: «За что вы его убили?!» – «А чего он убегал?» Брат не был в подполье, но они и таких убивали. Например, один парень, мой однофамилец, во время облавы спрятался в сарае. Приходят энкаведисты: «Руки вверх!» Он поднял руки вверх, а энкаведист его застрелил.

После боя в Радехове четыре сотни ушли из нашей местности, а сотня «Галайда» осталась. Я со своей боевкой присоединился к этой сотне, и мы отступили за село Радванцы, остановились в лесу, на горе. В ночь с 27 на 28 апреля сотня была окружена. Ночью мы вырыли себе окопы, обустроили пулеметные точки и ждем наступления. И утром как началось... Целый день шел бой! Энкаведисты лезли и лезли на нас – цепь за цепью. Мы в окопах сидим, а они атакуют. Но сотня имела очень выгодную позицию для обороны – крутая гора и на ней густой лес. Первую их цепь подпустили ближе и хорошо так проредили автоматным огнем. Я думаю, что они нас почти не видели, потому что за день мы их убили много, никто и не считал, а сами имели пятерых погибших и человек десять раненых. Они отступят, потом снова наступают, и так целый день. Был момент, когда они подожгли лес, но начался дождь, погасил огонь. Ближе к вечеру мы уже думали, что не выдержим – у нас и патронов осталось мало, а НКВД дальше атакует. И тут нам дают команду идти в контратаку. Один наш пулеметчик запел песню «Лента за лентой патроны подавай», и все как поднялись – шли вперед и шпарили из всего что было! Стреляли непрерывно, нам уже нечего было терять. Энкаведисты отошли. Где-то в два часа ночи собрались наши командиры, посовещались и сказали, что будем прорываться. Нашли место, где у них разрыв и без боя прорвались. Я собрал свою боевку и прорывались все вместе, потерь не имели. Вышли мы из леса и зашли в Радванцы. Один парень из боевки был из этого села, так мы зашли к нему в хату. Под утро опять началась стрельба. Выходим из хаты – а село горит! Энкаведисты окружили Радванцы – наверное, думали, что сотня зашла в село. А сотня пошла дальше, в селе только наша боевка. Мы смотрим из-за забора – в селе много энкаведистов, ходят с факелами и жгут хаты. Идут по улицам и все хаты подряд жгут, без разбора. А через дорогу жил председатель сельсовета, и него был схрон на огороде, на меже – под травой люк поднимается и под ним ход под землю. Тот парень об этом схроне знал. Я своих отправил туда, они спрятались. А я вслед за ними бежал, еще не успел заскочить, вижу – солдаты. Там рядом были колья на горох, я под них залег, и солдаты пробежали в стороне, меня не заметили. Подбегает ко мне девушка, бросила мне юбку, платок. Я платок на голову, завязал, юбку надел, и уже не в схрон бежал, а к ближней хате. А та хата горит, бабы на нее льют воду и вещи из нее выносят. Я тоже беру барахло, ношу и на схрон бросаю – несу мешок пшеницы, еще что-то. Бабы кричат​​: «Да тебя узнают, прячься!» А я ношу и ношу. Вижу – председателю сельсовета жгут сарай, а он не дает, гасит. Энкаведисты его схватили, придержали. А у него в сарае тоже были повстанцы. Когда начало сильно гореть, то они в сарае разобрали заднюю стену, выскочили оттуда, за дымом спрятались и скрылись. Мы так до вечера и пробыли, мои ребята все остались живы. А село почти все сожгли – кое-где каменные дома остались, а остальные сгорели. Коровы у людей погорели в хлевах, и сгорела одна женщина.

В Службе безопасности я работал до середины осени 1945 года – ходил с хлопцами на задания, писал отчеты «Гефайсту». В Радехове мы в милиции имели своего человека, и в октябре этот человек нам через связного передал, что такой-то и такой завтра должен принести списки людей на вывоз. Мы вдвоем с «Белым» сразу вышли за ним – должны были его встретить. Сделали засаду, видим – идет. Скрутили этого чиновника, забрали пакет с бумагами. Не стали его ликвидировать, забрали с собой на следствие. Вообще мы никого просто так не убивали, потому что сначала нужно сделать допрос. Вышли из села, идем по лесу, видим – пограничники где-то там далеко, на вырубке. Стали отходить в сторону, отошли, сели отдохнуть, и тут из кустов выбегает на нас собака. Я из автомата раз – собаку застрелил. И мы пленного оставляем, а сами – ходу. Слышу – эти пограничники его хватают и бьют. Пока они узнали, кто он такой, мы немного оторвались. Должны были выйти к своим в Поздимир, через лес, но там были пограничники, поэтому пришлось обходить – километра три через поля. Мокро было, грязь, я сапоги сбросил, куртку сбросил. Бежали полем, а поле на горе, и уже недалеко от Поздимира они из-за этой горы опять выскакивают и начали по нам стрелять из автоматов. Когда они стреляли, то я сначала падал на землю, а потом уже не падал, и каким-то чудом они в меня не попали, только пуля шапку сбила с головы. «Белого» ранили, он отстреливался, потом крикнул: «Слава Украине!» и застрелился. А этих пограничников было человек пятнадцать пеших и двое на лошадях. Один на коне гнался за нами по полю, но конь устал, не мог идти. А второй объехал по дороге, обгоняет меня сбоку и хочет перехватить. Стреляет из автомата, но не может попасть, потому что с коня стреляет. И мне трудно в него попасть, я бегу, а расстояние до него – метров тридцать. Потом все-таки попал – коню по ногам дал очередь, вторую по нему, и у меня автомат заклинило! Я достал гранату, снял с предохранителя, думаю – если он подойдет ко мне, буду рвать его и себя. Но он дальше не пошел – может, ранило его, а может, боялся, что я его застрелю.

Пробился я в село. Пограничники тоже зашли в село, хотели жечь хаты, а люди говорят: «Да он ушел, его здесь нет!» И где они будут искать меня среди хат? Прорвался я к нашим, принес эти списки, отдал.

Через неделю я пришел домой, один. Мои хлопцы перешли в другое место, а я думаю: «Дай приду домой, узнаю, что там происходит». В селе никого нет, я вышел себе, без оружия. Иду, а тут засада – раз, прыгнули на меня, взяли. Они не знали, кто я такой, а просто брали всех молодых. Но когда я уже был на следствии в Сокале, то сексот меня продал. В селе мало кто знал, что я в подполье, но все-таки кое-кто мог знать.

А.И. – Кто Вас выдал?

М.С. – Точно не скажу, до сих пор не знаю... Но был один в селе... Когда я уже освободился из лагеря, мне сказали, что это он. Когда я сидел, мой брат Иван сидел, то колхоз давал помощь престарелым, и на собрании отцу назначили помощь, а тот говорит: «Кому вы помощь даете?! Его сыновья бандиты, сидят в тюрьме!» Может, это он и был, потому что почти никто не знал, что нас посадили.

Сначала забрали меня на погранзаставу, и в то же время у одного из маленьких пацанов нашли повстанческую листовку. А в селе многие думали, что я уже мертв, и тот мальчишка сказал, что это я ему их дал. Они мне: «Ты листовки раздавал!» Того мальчишку тоже забрали на погранзаставу, и меня к нему привели. Спрашивают его: «Он тебе давал?» Он как глянул на меня, говорит: «Нет! Я такого не говорил!» А я говорю: «Да этих листовок полно валялось! Чтобы я их еще кому-то давал?» А еще тот мальчишка сказал на меня, что я мину подложил на дороге, когда у пограничников машина взорвалась. Я говорю следователю: «Вы подумайте – я что, подкладывал мину и брал с собой свидетеля?» Следователь смеется.

А.И. – Как проводилось следствие?

М.С. – Да шили мне все, что только можно. Предъявляли что-нибудь, чтобы что-то вытащить из тебя, чтобы за это погоны получить. Повезли в Сокаль – в тюрьму, улица называлась Пограничная. Ну что, там допросы... Допрос идет, следователь – бах тебя по лицу! За волосы взял, голову нагнул, коленом в лицо – на! Вся спина была синяя, потому что по позвоночнику били. По животу мне прыгали, били ногами, потом водой отливали. Когда меня солдат в камеру отводил, то шепнул: «Ты что-нибудь скажи! Тебя сделают калекой! А если ты что-то скажешь, то тебе десять лет дадут и отправят в лагерь».

Они обо мне много знали, но допрашивали обо всем – кто был командир, кто что делал. А я говорю: «Я ничего не знаю – это была тайна. Я знал только псевдо – «Береза​​», «Ольха», а кто они, не знал». Придумывал разные псевдо, говорил, что я их знаю, а они дальше били. Иногда применяли свои чекистские приемы. Вот, например, бьет меня следователь. Бьет, бьет, тут заходит старший следователь: «Ты что издеваешься над подследственным?!» Выгнал его, сел передо мной: «На, закури» – «Я не курю». И снова то же самое спрашивает, я то же самое отвечаю, отказываюсь – того не было, этого не было. Он как влупит меня печатью в зубы: «Не даром тебя били!» Думал, что он меня спокойным тоном возьмет. Открывает дверь, заходит тот же следователь, и дальше все это продолжается. Кричит: «Я столько государственных бумаг на тебя испортил!»

В камере условия были такие, чтобы мы там поскорее передохли. Например, нары, и когда мы спим, то так тесно лежим на них, что когда надо переворачиваться, то только по команде. А какая холодина! Однажды должна была приехать какая-то комиссия – нам поставили железные печки, но ни трубы не подвели, ничего. Начальство пришло: «О-о-о, вас тут и печки обогревают!» А эти печки и не разжигали ни разу.

Больше месяца шло следствие, а потом меня отправили во Львов, там я ждал суда. Судил меня военный трибунал – трое военных пришли, зачитали приговор. Дали десять лет лагерей и пять лет лишения прав, спросили, признаю ли себя виновным. Я ответил: «Нет». Я им так и сказал: «В чем я виноват? Вы были здесь, а когда немцы пришли – вы нас бросили. При немцах мы пошли воевать сами за себя, с немцами воевали. А когда вы начали нас преследовать – мы оборонялись».

После суда отправили меня на Донбасс – в Ясиноватую, в каменный карьер. Рядом был женский лагерь, женщин приводили к нам в столовую. Одна женщина, которая раньше в Воглове была учительницей, увидела меня, кричит: «Подкова»! «Подкова!» Я ей говорю: «Я уже не «Подкова!» Пару месяцев там поработали, а потом погрузили нас в вагоны и повезли на Урал, в Молотовскую область. В вагонах были и политические, и «бытовики» – все вперемешку. Кормили так плохо, что это страшное дело. В вагоне был главный – тоже заключенный, «вор в законе». Каждый «вор в законе» имел три-четыре человека шестерок, и когда куда-то шел, то они несли за ним перину, подушку. Всю еду блатные забирали себе – весь хлеб себе сложили, а нам лишь по кусочку дали. Раздевали нас – забирали одежду, отдавали ее конвою, а те им приносили и выпить, и все что хочешь. Подходит к тебе блатной: «Давай махнем!» У тебя хорошая куртка, а у него рваная. Махнешь, а потом другой подойдет, махнешь уже эту вторую куртку на еще худшую. Меня раздели так, что я остался в брюках и в рубашке, без шапки. Но хорошо, что у меня было одеяло – я им под рубашкой обмотался и так ходил.

Завезли нас в Соликамск, чтобы садить на баржу, посадили сначала в какое-то большое помещение, и литовцы начали драться с этими блатными. Прибежал конвой, забрал блатных, отделил от нас. Потом посадили нас на баржу и опять блатных запустили, они начали всех бить, чтобы им место освободили. Мы стали отбиваться, и ни их сила не берет верх, ни наша. Дрались-дрались, потом кое-как расселись по местам. Два дня нас везли на барже, а после этого еще два дня шли пешком. У меня были американские кожаные ботинки, за этими ботинками блатные ко мне лезли, а я не отдал. По пути была баня, стали там переночевать, так ночью опять стали снимать с меня ботинки, я услышал, опять не отдал.

Пришли в лагерь, назывался он Ныроблаг. В лагере мне дали валенки, а ботинки я оставил в бараке, пошел на работу. Пришел с работы – ботинок нет. Лег спать – наутро и валенок нет, украли. Дали рваные, латаные валенки. Жулья было в лагере, о-о-о ...

Очень тяжело было. Набирали у нас поваров на кухню. Человек только день поработал поваром – и все, уже у него понос, потому что каждый был голодный... А как-то загнали нас разгружать муку – так ребята понаедались муки... Некоторых спасли, а некоторых и нет... В лесу находили растение – такие длинные листья, а когда вытаскиваешь из земли, то корни такие белые. Поел этих корней – и капут. А люди ели... Кору с дерева ели, почки ели.

В лагере был один парень из Закарпатья – Юра Щадей, оуновец. Он хорошо умел что-то купить, продать. Пайка хлеба стоила два рубля, так он где-то достанет буханку хлеба, порежет ее на пайки и продает – уже что-то заработает. А мне он давал деньги на хранение и помогал деньгами, уже и я мог что-то купить. А потом Юра познакомился с начальником режима – начальник тоже был бедный, потому что у них была карточная система. Так Юра достал одеяло, пошел к повару, поменял одеяло на суп, отнес этот суп начальнику. А тот ему выписал пропуск в село – соседнее село было окружено войсками, и там можно было ходить. Юра пойдет в это село, наменяет хлеба, муки, принесет – и продает.

Сначала я работал на лесоповале. Поработал несколько месяцев и так «дошел», что уже не мог ходить. И меня послали делать в лесу настил из досок – чтобы машины могли ходить. Сверлил дырки – за смену столько-то дырок нужно сделать. И меня оставили в той бригаде – никто увольнения не писал, потому что не было врача. Иду с работы в лагерь – перешел одну гору, вторую гору, и уже не могу идти. Конвойный меня толкает, толкает, а я не могу идти. Тогда остановились, два парня меня берут под руки, затащили на гору, а с горы я уже сам как-то шел. В лагере спрашивают: «Почему послали на работу больного человека?» И меня комиссовали и направили в другой лагерь, он назывался «Уралец» – это был лагерь для «доходяг». Помню, что там сидели и мужчины, и женщины – было надвое перегорожено. Там я немного поправился, потому что мы занимались разными подсобными работами – копали картошку, выращивали редьку, турнепс. Я попал в бригаду, где была молодежь – все москвичи. Мне говорят: «Вот огонь, ты его поддерживай». А они работают. Это были не какие-нибудь блатные, а интеллигентные люди. Знали, что я из Львовской области и относились ко мне хорошо – уважали львовян. И еще были две медсестры – одна с Волыни, вторая с Восточной Украины. Руководил ими Победоносцев – старый врач, заключенный. Я приду к нему, если есть температура, то он дает освобождение. А если нет, то он все равно освободит от работы. Пару раз он меня так освобождал, отправлял в «ходячий стационар» – двухэтажные нары, все то же самое, что и в бараке, но там немного лучше кормили. Хороший был человек, но строгий. Делает обход в стационаре, если кто-то закурил – он его выгоняет: «А, ты курил? Марш на работу!» Выгнал он одного такого за курение и тот пошел работать в сапожную мастерскую, а мне говорит: «Ты знаешь, нам нужен еще один сапожник. Давай, иди к нам работать!» А я дома когда-то учился на сапожника – мой брат работал, и я вместе с ним. Пришел в мастерскую, а они там латают, шьют тапочки, бурки для начальства. Говорят мне: «Делай дратву!» Я раз-раз, на палец намотал, ссучил ее вдвое, делаю конец. Мастер по плечу хлопает: «О, видно, что ты что-то умеешь!» Дал залатать ботинок. Я как залатал, он ко мне: «О-о-о, ты мастер!»

И у меня началась другая жизнь. Мы сапожники, в столовую идем – каждому полный котелок каши наложат, потому что поварам нужно тапочки пошить и всякое другое. Я на этой работе поправился, отъелся. Но пришла комиссия, посмотрела на меня: «Какая у тебя категория, четвертая? Не четвертая, а вторая! На лесоповал!» Ко мне медсестра прибежала: «Почему Вы не спрятались?! Надо было спрятаться, когда они пришли!» Если бы знал, я бы спрятался, но я же не знал. Отправили меня в другой лагерь, а там я встретился с одним знакомым, он работал нарядчиком. Когда я еще сидел в Ныроблаге, то он возил хлеб из пекарни, а мы с Юрой Щадеем помогали ему грузить – потому что когда грузят русские, то украдут две-три буханки. Поэтому он никого на такую ​​работу не брал – только нас. Возьмет, даст нам что-то за работу. И тут он меня узнал:

  – Слушай, какую работу тебе дать?

  – Я там сапожником работал.

  – Иди сапожником! Мне нужен сапожник. Будешь старшим, я тебе еще двух ребят дам.

И я снова работал сапожником. Через некоторое время пришло сообщение, чтобы меня опять забрать в Ныроблаг. Приходит этот нарядчик и ко мне: «Слушай, тебя хотят забрать. Я могу не дать тебя!» А я говорю: «Нет, у меня там свои люди, я туда даже в режимную бригаду пойду!» И меня конвойный повел лесами. Идем – немного я карабин несу, немного он. Приходим в Ныроблаг, а там у начальника режима жену забрали в роддом, и он взял к себе домой Юру Щадея, чтобы тот ему обед варил. Юра у него на хозяйстве работал и нормально себе жил.

Через несколько месяцев собирают всех политзаключенных, куда-то отправляют. Взяли и меня. Едем в вагоне: Селезнев – полковник, на фронте был, Александр Охотов из Одессы – капитан военного корабля, тоже воевал. Мы с ним потом дружили, он в лагере был инженером и меня взял к себе в бригаду. По-украински говорил неплохо. Я его спрашиваю: «Так ты русский?» – «Какое там! Фамилия была «Охота», а дед переделал на «Охотов». Он сидел за то, что сказал при матросах, что какой-то американский корабль лучше, чем советский – дали десять лет. А Селезнев с американцами в Берлине выпивал и что-то им рассказал – тоже десять лет. Вот такие заслуженные люди сидели. А как-то меня забрали на пять суток в карцер за нарушение правил переписки. И там со мной сидел один, забыл его фамилию, тоже морской капитан. Я ему говорю:

    – Ну, я сижу, я против вас воевал. А вы на фронте воевали и сидите!

    – А вот увидишь, и тебя освободят, и меня! Это неправильно, что мы в лагерях! Наверху сейчас банда сидит! Но власть поменяется, и тогда и я выйду на свободу, и ты выйдешь!

И когда Сталин умер, его освобождают – он уже в форме, рассчитывают его из лагеря, и он мне говорит: «Вот, я же тебе говорил! Скоро и ты выйдешь на волю!» А Охотова я встретил через много лет. Я уже жил здесь, и как-то еду из Латвии с дочерью. Садится на поезд какой-то человек, и я слышу голос Охотова! О, такая радость! Обнялись, я спрашиваю: «Ну как ты сейчас?» – «Все, меня оправдали, сейчас еду в командировку. А мой сын капитаном работает». А второй раз мы с женой ехали мотоциклом в Ростов, в Бердянске у меня отказал аккумулятор, и там снова встречаю его!

Из Соликамска привезли нас в Караганду, на шахты. В шахте я работал электриком. Бригада была семьдесят человек, бригадиром поставили Селезнева. Я хоть и был электриком, но многие другие специальности пришлось освоить – я тракторист, бульдозерист, экскаваторщик, токарь, каменщик, сапожник. В конторе замок сломался – я сделал. Ключ надо сделать – тоже ко мне.

Потом перевели меня в разнорабочую бригаду, поработали немного, и нас снова хотели в шахту послать, а мы отказались. У нас был такой Горецкий Петр, учитель из Коломыи – так все подписались идти в шахту, а мы с ним вдвоем не подписались. Нас за это отправили в режимную бригаду. Приходим туда, а там встречают: «О, партизаны!» Уважали нас. Сразу дали мне поднос: «Иди за хлебом, будешь кормить бригаду». Режимная бригада строила аммональную – далеко в степи. Мы работаем, вокруг нас один конвой, а дальше – еще один конвой. Разложим огонь, солдаты ставят карабины в козлы и сидят с нами, греются.

Многие сидело хороших людей. В лагере был врач, немец, который меня несколько раз освобождал от работы – бригада идет на работу, а я такой измученный лежу. Идут надзиратели, и этот врач ко мне: «Как фамилия?» – «Савка». Он сразу кричит: «Он освобожденный!» Еще один знакомый поваром был, взял меня на ночную смену делать лапшу – месить тесто, раскатывать. Это хорошая работа. А то одна женщина подходит к лагерю и просит дать ей человека на склад перебирать картошку, тут как раз я ходил, меня спрашивают: «Будешь перебирать картошку?» – «Буду». И она меня повела с собой, я поработал, а на обед она мне сварила картошки, я поел. Надо идти обратно в лагерь, эта женщина спрашивает: «Сколько картошки украл?» – «Не украл ничего» – «Нет, у меня такого еще не было! Если я кого-то брала, так хоть немного, а украдет!» Я показываю: «Ничего нет!» Дала она мне с собой картошки, привела обратно. И потом всегда просила давать ей «западников», мы ходили к ней перебирать картошку – я и еще один Савка, Василий Семенович, он был из-под Львова, из Винников. Мы вдвоем перебираем, а она рассказывает: «Я брала на работу русских, и они украли у меня хлеб, ели его, а то, что не доели – спрятали в гнилую картошку, и хлеб пропал». Я спрашиваю: «А как Вы здесь оказались?» Она говорит: «Я была у Махно, двадцать пять лет отсидела и осталась здесь».

После Караганды отправили меня в Омск. Там нефтеперегонный завод, а рядом ТЭЦ, и я на этой ТЭЦ работал автогенщиком, резал металл – делали трубы и все что надо. Там уже было получше, чем в шахте. И вместе с нами работали вольнонаемные, приходили из дому.

В лагере украинцы, эстонцы и литовцы были вместе. Например, в Омске одного литовца избили блатные и отобрали у него деньги. Так мы все в воскресенье собрались, разобрали нары, вынули доски и били блатных. Гоним их по лагерю, а надзиратели ходят и записывают номера тех, кто бьет, но скрыто – в кармане пишут. Начальник прибежал, кричит: «Ребята!» А мы их загнали в один барак возле вахты и там бьем. Начальник кричит: «Вы хоть там окна не бейте! Мы блатных от вас заберем!» Один из тех, кто был с блатными, Савченко, стал наших останавливать, и один наш парень его так ударил, что убил. А рядом с этим бараком, через забор, был лагерь «бытовиков» – так они все на крышах сидят, на нас смотрят. А на наших вышках конвойных по пять, по шесть человек, окружили нас. Один из «бытовиков» нас спрашивает: «Чья берет?» А наши ему: «Бандеры берут!» Сильно мы побили блатных. Наших человек десять пошли к начальнику: «Начальник, теперь план будет, будет труд! Не будет драки!» Он говорит: «Было бы ничего, но вы человека убили. Надо признаться, кто убил». Двое наших сказали, что это они сделали, и им дали два года «закрытки» – должны были в тюрьме сидеть.

А еще в лагере был один здоровый молдаванин, блатной, и он издевался над людьми. А у нас в лагере уже была организация оуновцев, и мы послали к нему двух хлопцев. Подошли хлопцы к его бараку, стоят, ножи в рукавах, и только он поднялся на лестницу – они к нему с ножами. Он отбивается, а они его ножами бьют, пока не прикончили. Один из этих ребят прибежал к нам в барак, валенки в крови – так он их под нары, и нож спрятал. Приходят надзиратели с собакой, и собака туда, к валенкам, а этот парень кричит: «Заберите собаку – она мою пайку съест!» Ну, поискали-поискали, вывели нас в коридор, выстроили. И начальник ходит, каждому рукав отворачивает – смотрит, есть ли на рукаве кровь. Нашли того парня, и второго нашли, арестовали и тоже дали два года «закрытки». Этого парня я потом встретил на Украине – на свободе, через много лет.

Из лагеря я вышел чуть раньше, в 1954 году, потому что нам шли «зачеты» за хорошую работу. Посадили нас в «воронок», человек десять, и повезли в тюрьму. В тюрьме ребята с патефонами, веселые, деньги нам выдали. Переночевали, и на следующий день ведут нас на железную дорогу, возле каждого солдат со штыком. Посадили в вагоны, завезли из Омска в Новосибирск, там пересылка – все наши партизаны. Собрались вместе, поем: «Бандера путь к свободе нам покажет» и прочее – все наши песни. Надзиратель прибежал: «Ребята, зайдите в клуб, а то там народ под забором слушает! Пойте в клубе!» Переночевали, на другой день разобрали кого куда, посадили снова в вагон и везут дальше. Едем, ночью стали на станции Чаны, и там меня и еще трех человек высадили, милиционер нас забрал, расписался. Привел нас в милицию: «Ребята, тут побудете до утра, а утром отправим вас в район». Это мы уже «на свободе». Только на следующий день вечером завезли нас в район, в милицию. Это был Венгеровский район Новосибирской области – отдаленные места, село от села за десятки километров. Там в то время еще жили старики, которые никогда не видели поезда.

Нас четверо – я, один парень с Волыни и два латыша. На следующий день нас должны были отправлять на квартиру в село, за семьдесят километров. Но мы утром вышли на улицу, видим – идет один эстонец. Мы его узнали по рукавичкам, они все имели рукавички вязаные. Он нас познакомил с другими ссыльными, и те нам сказали: «Вас будут отправлять далеко. Оставайтесь здесь, не едьте!» И мы уперлись – не едем, и все. Начальник нас вызывает, приехал из того села председатель колхоза, на колени перед нами встал: «Ребята, поехали со мной! У нас в колхозе ни одного мужчины, только одни бабы! Я каждому дом даю, корову даю бесплатно, только езжайте!» Начальник подзывает меня: «Подпиши!» Я говорю: «Не буду!» Другие ребята тоже отказались – документы подписали, но ехать отказались. Начальник на меня кричит: «А-а-а, так ты зачинщик! Мы тебя в тюрьму посадим!» Я говорю: «Я как раз оттуда!» Потом говорю: «А тут не тюрьма? Я на свободе, а вы меня держите!»

Ну, просили-просили, заставляли-заставляли, и те трое все-таки поехали в тот колхоз, а я остался. Сижу в милиции в «красном уголке», напротив меня милицейских человек пятнадцать – морды такие, что не дай Бог, в шрамах, и каждый на меня: «У-у, бандит!» А я каждому отвечаю: «Я честный человек! Я работал, я вышел на свободу». Сел в коридоре, и каждый мимо меня проходит, кулак показывает: «Ух, гад!»

А начальником районной милиции был Савченко, украинец, и он одному молодому милиционеру говорит: «Завтра ты ему поможешь отправиться!» И показывает на меня. Все! Завтра он меня должен под штыком вести. Так я в коридоре поспал себе на скамейке и ушел оттуда в гостиницу. С неделю там побыл – ходил в кино, в гости к знакомым. Как-то иду по улице – Савченко идет навстречу! «Куда ты пропал? Мы розыск за тобой послали!» Я говорю: «Начальник, у меня деньги кончаются. Воровать я не способен. Завтра приду к вам, буду у вас жить и будете меня кормить!» Он посмотрел на меня, говорит: «Я упрямый, а ты еще больше! Куда тебя отправить?» – «Я тут буду» – «Слушай, тут недалеко есть село, семь километров. Поедешь туда?» Я говорю: «А какая там работа? Я в колхозе работать не буду» – «Там строительство идет». Позвонил туда, спрашивает: «А как там Мельник Иван Михайлович?» А Иван Мельник – это был повстанец из-под Львова, мы с ним в лагере дружили. Ну, думаю, хорошо – село недалеко от райцентра, поеду.

Село называлось Чаргары, я там прожил два года. Дали мне квартиру, там я встретил девушку, женился – у моей жены отец литовец, а мать латышка. Их фамилия Юревич, семья была из переселенцев. Отца в 1937 году арестовали, и по сей день неизвестно, куда он делся. Они жили в небольшом селе, так из этого села тридцать семь человек арестовали, и ни один не вернулся.

Через два года, в 56-м, пришло распоряжение – освободить меня. Получил новый паспорт, в нем ничего не было о поражении в правах. И даже выдали военный билет. Я приехал сюда, домой, посмотрел, как тут. Поступил на работу в Червонограде, на шахту. Было такое Львовское СМУ, я туда пошел на работу, и мой брат Иван тоже (он отсидел десять лет в Джезказгане, работал на медных рудниках). Но в СМУ я поработал недолго, меня оттуда выгнали. Вызвали в милицию, говорят: «Уезжай – тебя люди не хотят тут видеть!» Брат не хотел уезжать, так его посадили на пять лет, заперли в Коми АССР. Я тоже не хотел уезжать, но что поделаешь – уже имел двух маленьких детей, младшему сыну было три месяца. Пришлось уехать. Поехали на Запорожье – Акимовский район, совхоз «Победитель», крупнейший на Украине. Поселились на квартире у управляющего, был там такой Якубовский. Только приехали во двор, машину разгружаем, а местные люди уже нам несут – один стол принес, второй кресло, через дорогу женщина бутыль молока несет детям. Рассказывают, как здесь жить, как у них в селе – вот такие там люди хорошие.

Там мы прожили десять лет. В 1966 году опять приехал сюда – тихонько прописался в общежитии в Червонограде, один знакомый мне помог. Брат работал в обувном магазине, помог мне устроиться туда на работу, грузчиком. Через год перешел в строительный трест – здесь, в Сокале, подал заявление на квартиру. Меня тут никто не знал, и я никому о себе не рассказывал, а на работе говорил по-русски. Все думали, что я не местный. Даже был случай, что один крановщик перед Рождеством говорит мне: «Поехали со мной в село, посмотришь, как у нас Рождество празднуют».

Работал на бульдозере, на экскаваторе – строили школы, фермы. Когда рассчитался из треста, то работал электриком в другой организации. В 1994 году вышел на пенсию и еще десять лет работал кочегаром в районной администрации. В 2004 году оттуда уволился, но я не могу ничего не делать. Работаю у себя в гараже, государство дало мне «Таврию», и я до сих пор на ней езжу. Сила еще есть, только на велосипеде не хочу ездить, потому что тяжело крутить. Ну, вот я Вам и рассказал о своей жизни. Еще имеете ко мне вопросы?

А.И. – За что Вы боролись в то время?

М.С. – Как в той песне – «за Украину, за ее волю, за честь, за славу, за народ». Мы с детства так хотели Украины! Я гимн знал с детства, Декалог украинского националиста знал – десять заповедей. «Добудешь Украинское Государство или погибнешь в борьбе за него» – для нас это были не просто слова.

А.И. – Как представляли себе будущее Украины? Была надежда на победу?

М.С. – Представляли Украину независимым государством и надеялись, что война продолжится, что американцы будут воевать с Советским Союзом. Так мы надеялись, но обстоятельства были выше нас.

Интервью, лит.обработка и перевод:А. Ивашин

Читайте так же

Лещак (Колядюк) Дарья Андреевна

Еще я работала связной – и у себя в районе, и на Березновщине. Носила грипсы – это такие зашифрованные записочки, очень тонко написанные, я еще удивлялась, как это можно так мелко написать. Грипс имел размер меньше, чем сантиметр на сантиметр, но от него порой зависело большое дело – кто что должен сделать, куда пойти. Мы имели точки, куда их передавали – например, дупло где-то в дереве в лесу. Иногда передавали из рук в руки, напрямую. А носили грипс так: запаивали в клееночку и клали в рот, чтобы можно было проглотить его, не допустить, чтобы он попал кому-то в руки. Занести грипс куда надо – это обязательно! Не дай Бог я бы не занесла, могли и расстрелять.

Фицич Петр Андреевич

Еще в декабре 1944 года мы провели бой за Косовом, в Соколовке. Сделали засаду возле дороги, ехала машина с москалями, и мы ее начали обстреливать. Я стрелял-стрелял из винтовки, целился – не знаю, попадал или нет, но нескольких из них мы там убили. Потом к ним подошла помощь, и мы отступили. Мы потеряли убитым одного, ему пуля попала в голову – я это видел, потому что он лежал возле меня. Тот парень был из Восточной Украины, имел псевдо «Запорожец». Такой молодой, здоровый парень... Мы каждый раз отступали, потому что долго держаться нельзя – им сразу же приходит помощь, да и могут обойти с другой стороны, поэтому надо отступать.

Илькив Ольга Фаустиновна

Через некоторое время (Дзвинке было уже три месяца) приезжает ко мне Катя Зарицкая и говорит: «Вы мне нужны для легенды потому, что мы создаем конспиративную квартиру для большого нашего Руководителя (здесь и далее под словом Руководитель понимается Главный командир УПА Роман Шухевич – прим. А.В.). Вы с ребенком как раз мне подойдете». А я говорю: «А если будет еще и женщина постарше?» А она: «Так чудесно!» Я: «Запишите мою маму».

Зубальский Теофил Иванович

Сидим мы в бункере и слышим – сверху кто-то ходит. Потом начали землю рыть и открывать люк. Кричат: «Бандиты, сдавайтесь! Ваша песенка спета!» Нас было в бункере четверо. Мы поняли, что это все, конец, но решили отстреливаться до конца. Как только люк открыли, то мы начали стрелять из ППШ. Стреляем и отходим от люка. Потом ждем и снова стреляем и отходим. В нас стреляют в ответ. Пока шла эта стрельба, мы уничтожали документы, пищу, даже свою одежду – все, чем могли воспользоваться энкаведисты. Но патроны у нас были не бесконечны, и они это понимали. Дождались, пока мы перестали стрелять в ответ и бросили гранату.

Костюк Антон Степанович

Я часто ходил на связь – здесь в Луцке ходил, по ночам. Обменный пункт у нас был на кладбище возле Гнидавы – это было пригородное село, а сейчас район Луцка. На этом кладбище был памятник старый, большой, а в нем был тайничок, там мы обменивались грипсами. Еще пару раз я выходил с грипсом в назначенное место. Грипс маленький – бумага от сигаретки, а на ней все цифрами записано. Когда нес, то держал его во рту – если что-то не так, то можно его проглотить. Это было очень опасно, идешь и не знаешь, кто в тебя пулю пустит – свои или чужие. Засады кругом!

Володимирский Фотий Николаевич

Немецкая армия, немецкая администрация были очень хорошо организованы. Но Вы знаете, нам против них было легко воевать. Был языковой барьер! Бывало так, что приходит к немцам мужик из села и говорит, что в селе есть партизаны – были и такие люди в селах. Но переводчик у немцев наш,
оуновец! Немец спрашивает: «Что он говорит?» Тот ему: «А, они там жидов постреляли – просит, чтобы керосина ему дали».

comments powered by Disqus