Фицич Петр Андреевич

Опубликовано 05 ноября 2014 года

8897 0

П.Ф. – Родился я в 1926 году, 24 мая, здесь, в Нижнем Березове (сейчас Косовского района Ивано-Франковской области – прим. А.И.). Моя мама звалась Мария, а папа Андрей. Еще у меня был брат Василий 1927 года и сестра Анна 1922 года. Папа в 1927 году поехал в Канаду и уже не возвращался, там его и война застала, там он и жил, там и умер. Так ни разу к нам и не приехал – хотя мы писали, чтобы приехал домой, а он отвечал, что приедет. Там жили два его брата, и он у них работал, а потом купил собственную ферму. Присылал нам деньги, и мы ходили в украинскую «Родную школу», платили за школу, потому что польская школа была государственная, а украинская – частная.

Мы занимались хозяйством – в разное время держали корову или две, поросят и всякое такое. Многое покупалось, потому что здесь не родило – отец помогал деньгами, а мама покупала, поэтому мы не голодали. В селе кое-кто жил бедно, но нам было легче – я не могу сказать, что наша семья плохо жила, потому что папа оттуда помогал хорошо.

В селе одни были за польскую власть, а другие против. Хочу сказать, что польские власти нас немного угнетали. Я помню, что когда в читальне устраивали какой-нибудь концерт или спектакль, то разрешали петь первый куплет «Ще не вмерла Україна» – не могу сказать, наши это самовольно делали, или так разрешалось. Когда у нас колядники ходили колядовать на рождественские праздники, то одни шли от церкви, а вторые – от «Просвиты» (общество «Просвита» – украинская общественная организация культурно-образовательного направления – прим. А.И.). Колядовали и те, и другие, люди всем давали деньги, а потом польские власти арестовывали тех, кто колядовал от «Просвиты» – задерживали на пару дней, а потом отпускали.

А.И. – При Польше в селе действовало оуновское подполье?

П.Ф. – При Польше мы имели несколько партий – в нашем селе особенно много было радикалов (членов Украинской социалистическо-радикальной партии – прим А.И.). Это были умные люди, авторитетные – собирались, устраивали какие-то свои вечеринки, говорили: «Организовываем чайный вечер». Устраивали лотереи, ходили по домам, люди что могли, то давали на приз. Просвещением занимались – читали стихи, преподавали историю. Оуновцы тоже были у нас, но я о них в то время не слышал. Коммунистов помню, хотя их у нас было немного. Как-то приехал брат Ярослава Галана, поселился в селе, еще при Польше здесь умер и здесь похоронен на кладбище. Говорил людям, что он из России. Приезжал сам Галан, агитировал за Советский Союз – рассказывал, что там так хорошо, и знаете, кое-кто ему верил. Жил тут у одного хозяина, на его дочери женился, а потом отправил ее в Союз, и там ее расстреляли. Об этом всем мы узнали позже, потому что тогда информации о Советском Союзе не имели – что там голод, что там нечего есть. У нас никто об этом не знал ни в 32-м году, ни в 33-м.

В 1932 году я пошел в первый класс, до прихода советов окончил пять классов, а потом не пошел в школу, потому что папа уже ничего не посылал – когда пришла советская власть, мы потеряли с ним связь. В 1940 году я пошел на работу – работал в лесу. И садил лес, и рубил лес – все приходилось делать в четырнадцать лет. Тяжело работал, но что ж – надо было жить. И зимой работали – и в мороз, и в снег.

А.И. – Как здесь встречали советские войска?

П.Ф. – Помню, что когда подходила Красная Армия, в селе некоторые говорили: «Это украинская армия идет!» Это потом советы показали, какие они и кто они... А в начале их встречали неплохо.

А.И. – Как изменилась жизнь в селе после прихода советской власти?

П.Ф. – Да для меня ничего не изменилось... Советскую власть я на себе не почувствовал, потому что еще маленький был. Приезжали к нам политруки, агитировали, рассказывали, что в СССР все есть, что там люди хорошо живут. Выселили пару семей из села. Тут немного выше моей хаты жил человек, который был войтом при Польше – забрали. Фамилию он имел Уруский, а как его имя, я не припомню.

Когда началась война, я работал в Надворнянском районе в лесу. Там меня застала война, и оттуда разошлись люди по домам. Пришел я домой и уже дома жил, работал по хозяйству.

В Нижний Березов зашли мадьяры вместе с немцами – все это прошло спокойно. Вообще я не могу сказать, что мадьяры здесь делали что-то плохое. А в Печенежинском районе они в 1942 году сожгли село Слобода Рунгурская и людей выбили за то, что подпольщики убили кого-то из них.

При немцах нам жилось нелегко. Платили налог, да еще и большой – приходилось платить и за корову, и за овцу, а если кто-то откармливал поросенка, то должен был половину отдать. За овцу надо было отдать шерсть и кожу, заплатить налог, еще и все это отвезти в Коломыю. За шерсть и кожу немцы что-то давали – водку, сигареты, а насчет денег я не помню.

Я долго жил дома, а потом присоединился к подполью – в 1944 году, когда у нас еще стояли мадьяры. Действовала такая организация – Юношество ОУН. Молодые ребята собирались, обсуждали разные вопросы, вели пропаганду. Я пошел туда – когда нам сказали, что есть такая организация, то много молодежи туда пошло.

А.И. – Что Вас побудило к этому?

П.Ф. – Да много хлопцев туда шло – моих ровесников и постарше. Приняли нас в Юношество – изучили мы Декалог, приняли присягу. Дали мне псевдо – «Чайка».

А.И. – Вам поручали какие-либо задания в Юношестве ОУН?

П.Ф. – Нет. Нам проводили подготовку – учили, как обращаться с оружием, изучали карту, конспирацию, как ориентироваться.

А.И. – Какое оружие изучали на подготовке?

П.Ф. – Винтовки. Разбирали их, чистили, учились стрелять.

Пришел я в организацию, а через пару месяцев стал подходить фронт. Когда через Березов переходил фронт, то большинство наших пережидало дома, а я пас скот на полонине. Когда мадьяры отступали на Закарпатье, то как-то так получилось, что они прошли внизу по дорогам, а я шел верхами. Спустился с гор в село, а тут уже русские.

А.И. – Что происходило здесь после прихода Красной Армии?

П.Ф. – Да такое творилось... Энкаведисты ходили, охотились за людьми, арестовывали. Я уже не показывался и вскоре пошел в сотню. Командиром сотни был «Мороз», по имени Дмитрий Негрич, родом из Верхнего Березова. Хороший был командир. Сотня сначала стояла на Коломыйщине, в Ключевском лесу, после этого вела бои, а потом перешла в Верхний Березов, и тут я к ним присоединился – в ​​октябре 1944 года.

Дмитрий Негрич («Мороз») – командир
«Березовской» сотни УПА.
Источник: Яворівський фотоархів
УПА – Львів: Сполом, 2005

Меня приняли, да и не я один пришел – еще пришли ребята. Назначили меня в чету (взвод – прим. А.И.) к «Гонте» – я не знаю, как он звался, и даже не знаю, откуда он был. Роевым командиром (командиром отделения – прим. А.И.) был «Байда», родом из Бани-Березова – я знал его имя, но сейчас не могу вспомнить. Меня взяли рядовым стрельцом, дали оружие – венгерскую винтовку. А позже я получил пулемет – венгерскую «суру» (венгерский ручной пулемет 31М «Солотурн» – прим. А.И.).

Когда наступила зима, мы пошли в рейд – ходили по горам, а потом подошли к Снятину. Я там первый раз участвовал в бою – 7 декабря 1944 года. Зашли в Снятин, сотня разделилась – одни пошли на спиртзавод, а наша группа пошла на вокзал, там в доме москали пели и пили водку. Подошли мы к этому дому, и командир сотни говорит одному: «Бросай гранату им в дом!» А тот как-то так бросил, что граната отскочила, вернулась к нам и ему поранила ноги. Его оттащили, а потом он подлечился и снова воевал в сотне. А мы тогда стали стрелять по окнам, москали отстреливались. У нас нескольких ранило и двое погибли, оба из Нижнего Березова – Николай Геник и Иван Вербьюк. Пришлось нам отступить, присоединились к сотне, потом перешли через какую-то небольшую речку, и не могли вернуться в горы, потому что наступил день. Там на берегу были какие-то заросли, и мы в этих зарослях пролежали целый день, а вечером ушли в горы.

Еще в декабре 1944 года мы провели бой за Косовом, в Соколовке. Сделали засаду возле дороги, ехала машина с москалями, и мы ее начали обстреливать. Я стрелял-стрелял из винтовки, целился – не знаю, попадал или нет, но нескольких из них мы там убили. Потом к ним подошла помощь, и мы отступили. Мы потеряли убитым одного, ему пуля попала в голову – я это видел, потому что он лежал возле меня. Тот парень был из Восточной Украины, имел псевдо «Запорожец». Такой молодой, здоровый парень... Мы каждый раз отступали, потому что долго держаться нельзя – им сразу же приходит помощь, да и могут обойти с другой стороны, поэтому надо отступать.

После этого ходили в рейд на Буковину. Заходили в села, «стрибков» разоружали... Шли так – впереди одна чета, разведка, а за ней на определенном расстоянии идет вся сотня. И я ходил в разведку – когда посылали, то шел. Как-то мне так везло, что приключений не имел. Перед Рождеством 1945 года вернулись домой.

В январе 1945 года был большой бой в Брустурах – ночью, между хатами. Там воевал весь наш Карпатский курень – три сотни, и сотня «Мороза» в том числе. Ведем бой, стрельба страшная, одного нашего стрельца ранило, а там рядом был какой-то хлевок, он туда заполз, и москали туда стали подходить. А мы по москалям стреляем, не даем подойти, думаем, как бы нашего парня забрать оттуда. Пошли вперед, подползли к этому хлевку, залегли за оградой. Москали нас заметили, стреляли так, что щепки летели из ограды, и тогда командир сотни закричал: «Меняйте позицию, отходите!» Пришлось отползти назад – били по нам очень сильно, но как-то так получилось, что ни в кого не попали. А того раненого парня москали нашли и штыками закололи... Был совсем молодой парень, с 1927 года, родом из Нижнего Березова.

Мой самый большой бой – это была засада на приселке Рушир возле Космача. Мы там разбили колонну энкаведистов, они ехали в Космач на помощь своим – это произошло в конце января, а точно не припомню. Собрали нашу сотню в Среднем Березове и повели, не говорили куда – мы только знали, что на какое-то задание. Пошли через леса на Рушир – это тут недалеко, как из Яблонова ехать на Космач. На Рушире сделали засаду – там шла дорога, и через речки были сделаны мостики. Один мостик мы разрушили, так что машины уже не могли проехать, а выше мостика сделали засаду. Первая и вторая чета засели с той стороны дороги, а третья чета, ею командовал «Кривонос» (Мирослав Симчич – прим. А.И.) – с этой стороны. Залегли недалеко от дороги, замаскировались и ждем. Потом слышу – уже гудят машины. Доехали они до разрушенного мостика, остановились, с машин слезли, и двое пошли вперед по дороге на Космач. А на той стороне речки сразу же была такая ровная долинка, и они вышли на эту долинку. И тогда мы – «Кривонос» с той стороны, а нас две четы с этой – ударили по ним. А еще отдельно засел Антон Геник («Лисок») – он бронебойкой бил в машины, в моторы. Стрелял, а потом бронебойку заклинило и ему сломало ключицу.

Как мы ударили по этим москалям, то они попадали, и мало их оттуда вернулось. Там тогда убили полковника Дергачева – он ехал в Космач «порядок навести» (речь идет о командире 256-го полка конвойных войск НКВД подполковнике А.Т. Дергачеве – прим. А.И.). Как раз в том бою наш кулеметчик был ранен и сказал мне: «Принимай пулемет!» Так я бил из пулемета где-то с расстояния пятьдесят метров, и скажу, что бил хорошо – свой результат я видел. «Мороза» в том бою ранило, и он назначил командиром сотни «Юрка» (Василия Боцвинчука – прим. А.И.). А «Юрко» передал командование «Кривоносу», потому что был с Подолья и не знал, как в горах воевать, не ориентировался в наших краях, поэтому пока «Мороз» лечился, нашими боями руководил «Кривонос».

Когда бой утих, то москали, которые могли, разбежались, а некоторые спрятались под машины. А нам сказали, что отряд НКВД обходит нас по верху со стороны Брустуров, поэтому мы отошли дальше к Космачу, а вечером переправились через речку на эту сторону, на Березов. Из моей четы на Рушире никто не погиб, только одного ранило в руку – он имел псевдо «Разбойник». А в сотне погиб один или два, как я припоминаю (по данным Мирослава Симчича, сотня потеряла трех человек – погибли Василий Вивчарук («Сирко») из с. Баня-Березов, Николай Скильский («Явор) из с. Средний Березов и боец из с. Стопчатов (имя неизвестно – прим. А.И.). После этого боя руководство говорило, что надо было сообщить им, чтобы они знали, куда идет наша сотня. Но пока мы сообщили бы нашему руководству, то враг уже подготовился бы. А так провели незапланированную операцию, «Кривонос» взял на себя ответственность, и получилось хорошо.

Февраль мы пережили более-менее спокойно, боев имели немного. Я помню, что тогда ходили в Яремчанский район, организовали там засаду на дороге Коломыя-Ворохта, расстреляли две машины с энкаведистами. Забрали из этих машин оружие, патроны и вернулись в Березов.

В марте в нашем крае устроили блокаду – очень много энкаведистов привезли к нам, блокировали села, делали облавы. Когда шла облава, то наша сотня переходила аж в Печенежинский район, в Коломыйский район. А облавы ходили везде – прочесывали берега речек, леса. Но мы переходили, маневрировали из одной стороны в другую, и прошли так, что даже нигде не сталкивались с врагом. Вот Вы говорили с Иваном Фицичем – он Вам рассказал, как его взяли в плен? Когда сотня уходила отсюда, он и его двоюродный брат (тоже звался Иваном) и еще один мужчина постарше, Андрей, собрались втроем и сказали, что сами выдержат эту облаву. Залегли в схроне тут недалеко от села, и когда шла облава, то энкаведист бежал, вступил в этот схрон ногой и дал туда очередь из автомата. Иванового двоюродного брата сразу убил, а Андрею прострелил руку, и он до конца жизни эту руку уже не разгибал.

В апреле, когда блокада кончилась, то сотню разделили. «Кривонос» с двумя четами пошел в рейд на Коломыйщину, а нас две четы осталось на месте – действовали в районе Космач, Акрешоры, Березовы (села Нижний Березов, Средний Березов, Верхний Березов, Баня-Березов – прим. А.И.).

В мае ходили в рейд в Жабьевский район, там разделились на группы и ночью напали на гарнизоны в селах – они там были небольшие. Я уже не припомню, в каком селе действовала наша группа, но помню, что энкаведистов мы там разбили, потом сотня собралась и вернулась в наши края. У нас тогда было много боев, я сейчас часто ночью не сплю и вспоминаю. Как-то раз в Среднем Березове ночью напали на «стрибков», разбили их. Зашла целая сотня и рассыпались группами по селу. А «стрибки» ночевали в какой-то хате, так мы забросали их гранатами, стреляли по окнам. Я не припомню, спасся ли кто-то из них. Мы имели в этом бою убитых, мой двоюродный брат тогда погиб.

27 июля наша сотня напала на Яблонов – на то время это был районный центр. Я в том бою не участвовал, но знаю, что наши обстреляли гарнизон из пулеметов, из минометов – как раз в то время, когда энкаведисты смотрели в клубе фильм. Их этот обстрел застал неожиданно, имели большие потери – нам разведка потом доложила.

В конце лета 1945 года меня взял к себе охранником районный руководитель Городенковской СБ. Он был мой земляк, из Березова. Пришел в сотню и выбрал нас двоих – меня и еще одного парня. Сказал командиру сотни, что хочет забрать нас, тот нас отпустил. Ушли мы на Городенковщину. Прослужил я в СБ месяц, а потом заболел желтухой и снова вернулся сюда. Я там не успел принять участия ни в боях, ни в акциях. Вернулся сюда и тут скрывался – в ​​горах мы имели места для ночлега, а вечером шли в село, брали что-нибудь поесть. Через некоторое время поправился и пришел в село. Сотня к тому времени уже распалась, «Мороза» убили, а хлопцы разошлись кто куда – по другим сотнях, по боевкам, а некоторые домой. Весной 1946 года «Кривонос» собрал сотню заново, но я туда уже не возвращался.

Моя сестра жила здесь в селе, а ее муж делал возы, колеса – работал в быткомбинате, все в селе его знали и даже военные к нему приходили. Я перешел к нему, прятался на чердаке, а он говорит мне: «Я договорюсь, директор быткомбината даст тебе справку, будешь со мной работать – может, так и пройдет». Так и сделали – я начал там работать, и на меня как-то мало обращали внимания. Потом поставили на учет в военкомате, дали приписное свидетельство, стали присылать повестки. Зовут в Яблонов на военкомат, а я не иду. И как-то не боялся – знаете, молодой по-другому думает. А сейчас размышляю, как я тогда поступал, и мне становится страшно!

Так я жил себе, а из военкомата никто за мной не приезжал. Потом подружился с людьми, которые работали в финотделе, договорился с ними, они там поговорили, и в 1947 году меня взяли собирать налог – финагентом. Дали мне паспорт, и так я кантовался не знаю до какого года, а потом пошел в военкомат, и меня уже зачислили в запас.

А.И. – В подполье не возвращались?

П.Ф. – Ну я имел с ними связи, помогал – переносил штафеты (бумаги с зашифрованными сообщениями – прим. А.И.). Имел назначенные места – куда говорили, туда и шел. В палке снизу просверлил дыру, туда засовывал штафету, затыкал и так шел. Ходил в соседние села, иногда встречался со станичными (руководителями местных хозяйственных служб ОУН – прим. А.И.). Носил литературу, не раз расклеивал листовки по селу, ночью. Помню, что двое наших попались с листовками, их забрали, судили.

Станичным в Нижнем Березове был мужчина постарше, звался Николай Арсенич, имел псевдо «Стародуб», погиб в 1949 году. После него станичным стал Андрей Кузич («Остап»), я его хорошо знал – мы с ним жили в колыбе в лесу, когда скрывались. Станица находилась в одной хате, на горе, а тут в селе он имел небольшой бункер. В 1950 году один привел туда москалей, сказали, чтобы он выходил, а он гранату подорвал, не сдался...

Андрей Кузич («Остап») – станичный села Нижний Березов.
Погиб 29 мая 1950 года.
Источник: Яворівський фотоархів УПА – Львів: Сполом, 2005

После «Остапа» станичным стал Иван Дрогомирецкий, псевдо «Сорока». Он прятался, а его жена работала дояркой в колхозе и жила в доме у одного инвалида, который с фронта пришел. Говорили, что у него в доме возле порога стояла бадья с помоями, под ней был вход в схрон, и «Сорока» там сидел. Позже люди говорили, что «Сорока» заболел, умер, и его ночью тайно похоронили – а правда это или нет, я не знаю. А сельской боевкой ОУН руководил «Славко» – его и «Лиска» в 1950 году взяли в плен и расстреляли в Киеве.

Гарнизон НКВД стоял в нашем селе – они себе ходили, куда им надо, а мы шли, куда нам надо. Но все это делалось тайно, никто о наших делах не знал. А тех, кто вредил нам – убирали.

А.И. – Вы принимали участие в таких акциях?

П.Ф. – Нет. Я даже оружия не имел. И боевых акций в самом селе проводили мало – я помню, что где-то в конце 40-х годов нападали на «стрибков», а в 1949 или 1950 году, то ли на Вербное воскресенье, то ли на Пасху убили офицера-энкаведиста.

Когда я пошел работать финагентом, то в селе некоторые говорили, что я комсомолец, а повстанцы приходили ко мне домой и смеялись: «Мы тебя знаем, а тут сказали, что ты комсомолец, что ты доносишь на наших людей». А я говорю: «Я от москалей прятался, а от вас не буду. Если я в чем-то виноват, то скажите – я никуда не скроюсь». Они меня знали, потому что вместе с молодыми я в школу ходил, а люди постарше знали моих родителей. И в селе некоторые знали, что я воевал в УПА, но никто не донес. А «стрибки» меня не знали, потому что из нашего села там не служил никто – были из Текучей, из Уторопов, из Яблонова.

Долго действовало подполье, но понемногу его уничтожили. Был тут в районе советский агент, доносчик, имел псевдо «Кузнец» – Ильницкий Николай, родом из Березова, служил в СБ окружным (субреферентом СБ ОУН Коломыйского округа – прим. А.И.). Он выдал всех кого знал, а он должен был знать про каждый схрон, где повстанцы зимуют. И так один схрон обнаружат, через пару месяцев – второй, уже в другой стороне. Да и так многих выдал, а потом сам ушел к москалям. В подполье одни его подозревали, но другие говорили: «Что ты выдумываешь, это надежный человек!»

И так подполье уменьшалось, уменьшалось, а потом затихло. В 1952 году погибли последние в нашем селе. Я долго поддерживал связи с хлопцами, но потом это все оборвалось – одни погибли, других арестовали, третьи легализовались, пошли на работу. А меня так и не арестовали. Мне в селе говорят: «Ты так схитрил, что не попался!» А я говорю: «Я ничего не схитрил – это Бог так меня направил, что я остался на свободе». Вызывали меня в КГБ и в Ивано-Франковск, и тут, в Косов – допрашивали про УПА. Я всем говорил, что не был, не знаю. Спрашивали, где я был в 1945 году – я отвечал, что пас скот на полонине.

А.И. – И долго Вами интересовались?

П.Ф. – Ай, вечно таскали... Однажды вызвали в КГБ в Косов: «Пиши!» Я себе думаю: «Если они обо мне все знают, то мне все равно сидеть – или больше или меньше. Буду отбиваться до последнего». И пишу, что нигде не был, никого и ничего не знаю. Написал, поехал домой. Через некоторое время вызывают в Ивано-Франковск – там снова пишу. На этот раз меня спрашивали про Симчича – это уже в 1968 году, когда его арестовали второй раз. Спрашивали, знаю ли я такого Симчича, а я говорил, что такого не знаю. Следователь меня допрашивает, на машинке печатает. Заходит в кабинет тот кагэбист, что меня в Косове допрашивал, посмотрел на меня, говорит следователю: «Фицич? Он ничего не знает». Мне аж на душе стало легче. После этого меня уже не допрашивали.

Я все время жил тут в селе, женился, родилась у нас дочь. Моя жена из рода Будуровичей, в 40-х годах ее брата судили, а они с мамой скрывались. Я научился делать столярку, колеса, возы – так и работал, а потом пошел в школу мастером. Преподавал трудовое обучение, ездил, когда надо было что-то для школы привезти, зарплату привозил, ремонты делал. Так и доработал до самой пенсии. Директор меня просил не уходить на пенсию, но у нас случилось большое горе – умерла дочь, и я уже не хотел работать. Сейчас мы с женой живем с семьей нашего внука.

Когда Украина стала независимой и произошла реабилитация, то в районе записывали тех, кто был в подполье, но я боялся. Жена говорит: «Чего ты? Иди запишись в Братство ветеранов». Я говорю: «А я знаю, чем это закончится? Я все расскажу, а оно потом вернется назад». В Братство УПА записался только через несколько лет. Тогда многие записались, а сейчас нас в селе осталось двое повстанцев – Иван Фицич и я.

А.И. – Хотел бы задать Вам еще несколько вопросов. Вы видели пленных энкаведистов или «стрибков»?

П.Ф. – Нет, я не видел их.

А.И. – Как оцениваете боевые качества энкаведистов и «стрибков»?

П.Ф. – Они все наши враги – как их иначе назвать? Но «стрибки» набирались из местных, а энкаведисты – это москали, и они были обучены, всем обеспечены. А «стрибкам» давали оружие, но почти не обучали. Дисциплины они не имели – часто напивались, ходили по селам пьяными.

А.И. – Что Вы чувствовали в боевой обстановке?

П.Ф. – Ничего не боялся, нет. Нет там страха – не знаю почему. Сначала немного не то, а потом вообще ничего не чувствуешь, никакого страха. А еще у нас были пропагандисты, они нам боевой дух поднимали. Я помню, как осенью 1944 года пропагандист нам говорил: «Будем держаться, ребята! На зиму станем в казармах!» Такая шла пропаганда. А еще, знаете, мы все-таки верили, что Украина станет независимой. Как бы тяжело нам ни приходилось, а верили.

А.И. – Вы имели ранения?

П.Ф. – Ранение я имел одно – пуля немного черкнула по голове, содрала кожу. Везло мне... В Снятине парень стоял от меня ближе, чем вот до этого колодца и упал... Убит... Другой в том бою в Соколовке... Лежали мы так – он, и возле него я. Так ему попало прямо в голову... А мне как-то так повезло, что жив до сих пор. Но я уже старый, многое вылетело из памяти. С некоторыми ребятами я был в сотне все время, а теперь не могу даже их клички вспомнить. Но тут ничего не поделаешь, время идет...

Интервью, лит.обработка и перевод:А. Ивашин

Читайте так же

Илькив Ольга Фаустиновна

Через некоторое время (Дзвинке было уже три месяца) приезжает ко мне Катя Зарицкая и говорит: «Вы мне нужны для легенды потому, что мы создаем конспиративную квартиру для большого нашего Руководителя (здесь и далее под словом Руководитель понимается Главный командир УПА Роман Шухевич – прим. А.В.). Вы с ребенком как раз мне подойдете». А я говорю: «А если будет еще и женщина постарше?» А она: «Так чудесно!» Я: «Запишите мою маму».

Савка Максим Васильевич

Учили как вести следствие, как допрашивать, как смотреть человеку в глаза, как понять, врет человек или нет. Учили записывать все, что человек говорит – если один раз сказал одно, а второй раз другое, то уже что-то не то. Шифрование изучали – эти коды у меня есть до сих пор. У нас коды были значками – точка, запятая, две запятые. И физическую подготовку мы проходили – и окопы копали, и стреляли, и по–пластунски ползали.

Костюк Антон Степанович

Я часто ходил на связь – здесь в Луцке ходил, по ночам. Обменный пункт у нас был на кладбище возле Гнидавы – это было пригородное село, а сейчас район Луцка. На этом кладбище был памятник старый, большой, а в нем был тайничок, там мы обменивались грипсами. Еще пару раз я выходил с грипсом в назначенное место. Грипс маленький – бумага от сигаретки, а на ней все цифрами записано. Когда нес, то держал его во рту – если что-то не так, то можно его проглотить. Это было очень опасно, идешь и не знаешь, кто в тебя пулю пустит – свои или чужие. Засады кругом!

Гуменюк Петр Николаевич

Я воевал до 1954 года — больше десяти лет у меня оружие было на плечах. Наша победа в боях была везде — аж до начала 1946 года. После окончания войны, в 1945-46 году Сталин самые могучие силы, фронтовиков, самое сильное оружие бросил на Западную Украину, против УПА. Самолеты, танки, пушки — все это у них было. Уже нам стало тяжелее воевать, уже мы должны были отступать, не принимать открытый бой. Это страшные времена были.

Володимирский Фотий Николаевич

Немецкая армия, немецкая администрация были очень хорошо организованы. Но Вы знаете, нам против них было легко воевать. Был языковой барьер! Бывало так, что приходит к немцам мужик из села и говорит, что в селе есть партизаны – были и такие люди в селах. Но переводчик у немцев наш,
оуновец! Немец спрашивает: «Что он говорит?» Тот ему: «А, они там жидов постреляли – просит, чтобы керосина ему дали».

Чутик Николай Андреевич

Ну, и убили этих кагэбистов, там они и остались — всех положили. Их было несколько офицеров, а остальные солдаты. Сняли с них верхнюю одежду, сапоги, забрали все оружие, забрали подводы да и бросили их в лесу. Где их потом похоронили, я не знаю. У нас пострадавших не было. Но я чувствую — что-то левая нога онемела. Сбросил сапог, смотрю — автоматная пуля сидит в ноге, но неглубоко. Роевой достал нож, выковырял ее, зеленкой намазал, рукав от рубашки отрезал, обмотал мне ногу да и все.

comments powered by Disqus